Обреченная

На улицу меня швырнули, как котенка, В семь лет, — в тот год, как мать в подвале умерла. Я шустрая была и ловкая девчонка; Я скоро ремесло доходное нашла. Уж я была стара в семь лет. Все понимала. Позор и нищета мне с первых жизни дней Открыла тайны все вонючего подвала… Все, — что богатые скрывают от детей. Где деньги мать берет; как тянет яд косушки; Где гривенник добыть ей под залог тряпья; Что крепче, что больней — пинки иль колотушки?.. Что значит красть и лгать; что значит: «дочь ничья»… Ох, много знала я… Меня не удивляло, Что мать по вечерам уходит со двора И возвращается без шляпки полинялой, С подбитою щекой и пьяная с утра… Вот азбук да молитв не знаю я — известно… Не помню, чтоб и мать крестила лоб хоть раз… Да и когда же нам молиться? Бог для «честных», Для «чистой публики», а не для подлых — нас… Что, бишь, я начала?.. Ах, да… Меня прогнала Хозяйка, — говорит: «Ступай на хлеб проси! У церкви, там, постой!» И строго приказала: «Смотри, что соберешь, — сейчас ко мне неси!» Ну, вот я и пошла… На паперти стояла, Когда от всенощной валил народ толпой; Орава нищая меня в бока толкала; Никто не услыхал плаксивый голос мой. Тут я на хитрости пустилась… И дорогу До кабака нашла и звонким голоском Запела песенку, каких я знала много… Одну из тех, что мать певала под хмельком. Услышали внутри… Зазвали… Всем забавно, Что Казимира им, такая мразь, поет; Кто дал пятак, кто грош; хохочут: «Во так славно! Ай, девка! Умница! Она не пропадет!» А пьяненький один мне налил рюмку водки И, путаясь рукой в курчавых волосах, Погладил их, сказал: «Для прочищенья глотки Хвати! Будь молодцом… Как есть во всех статьях!» И целовальник сам посмеивался глухо Своим разъевшимся, расплывшим животом: «И завтра приходи, — шепнул он мне, — воструха!» И тоже наградил зеленым медяком. За выдумку меня хозяйка похвалила, Когда вернулась я вся красная домой. «Ну, девка, — ты шустра…» И в вечер тот не била. А медяки взяла, в сундук сложила свой. С тех пор на промысел во всякую погоду Она меня гнала пинком по вечерам. И стала я расти… Шли за годами годы. А вместе с красотой рос мой позор и срам. Я хороша была… Эх, барыня, начало Истории моей уж огорчило вас… Просили «все» сказать… Прослушали так мало… И слезы уж текут из ваших добрых глаз… Да и к чему, к чему?.. Вы ласково и мило Сказали, что «спасти» меня хотите вы… Оставьте, барыня!.. Меня спасет могила… Иль спички серные, или вода Невы… Рассказывать?.. Ну, вот… Старик какой-то славный, Добрейший сжалился над бедной сиротой; Увел меня к себе и содержал исправно. Учил, ласкал, рядил… А кончилось бедой… Пятнадцать было мне, когда я убежала От «доброты» его… Господь ему судья… Я, глупая, его за дедушку считала… Почтенный, весь седой… была жена, семья! Потом… В провинции «служила» в оперетке; Играла я пейзан, матросов и пажей. Антрепренер сказал: «Такие ноги — редки!.. Беру вас, душенька, на роли без речей». Известно, что потом… Рассказывать нет силы Всю грязь, весь смрад, весь чад, что я пережила… Я память пропила… Я все перезабыла. Куда обречена, — туда я и дошла… Да, да! Обречена от самого рожденья Быть «падшей женщиной»! И мачехи Судьбы Не смоется клеймо… Какое мне спасенье? Устала я… Больна… Не выдержу борьбы. Когда вы в первый раз евангелье читали, Я плакала, — а вы сказали: «Спасена!» Нет, барыня моя, вы с книгой опоздали… Теперь уж не спасет погибшей и она… Вот… знаете ли что?.. Ступайте-ка в подвалы, В трущобы, где жила я с матерью своей… Есть девочек таких там и теперь не мало, Есть «обреченные»! Спасите их детей! Меня нельзя спасти! Простите, дорогая, — Быть «честной» не могу… К работе не годна… А книга хороша… Я вспомню, умирая, Что в ней написано: «Ты будешь прощена!»