Xата

Согретая полымем ярким заката, Стоит, зарумянившись, белая хата; Под крышу взобрался подсолнух громадный, Сияя как солнца лубочный портрет; Весь в золото вишневый садик одет И блещет осенней листвою нарядной; Вдали расстилается степь неоглядно, — Безбрежная ширь, необъятный простор, Да небо над нею, как синий шатер. Стара ты, убогая, белая хатка!.. Давно ты поставлена: лет три десятка. Ах, много с тех пор и воды утекло, И рухнуло зданий гораздо повыше… А ты под своею лохматою крышей, Которую вихрем и солнцем сожгло, Жилище работы, жилище терпенья, Гнездо человечье, растишь поколенья Забитых судьбою и темных людей, На каторжный труд обреченных детей. — Все тихо; знать, хата осталась пустая. Семья на току; все молотят с утра; Народ дождался наконец урожая: Веселая, спешная ныне пора; Слезами и пРтом людским облитая, На диво пшеница взросла золотая. Все, все на работе… А что там в углу, Под грудою тряиок, лежит на полу?.. Там плачут и стонут… То бабка больная — Да рядом в корзинке девчонка грудная, То старый и малый, то лишние рты. До них ли во время такой суеты? Старуху с Петровок гнетет лихорадка, Все стонет… С душой расставатьоя не сладко. Уж видно не встать ей. Ее причащали И земского фельдшера два раза звали, Да он не поехал… И правду сказать: К чему ей, сердечной, мешать помирать? Чего ей еще? Пожила, родила, И сына и внука в солдаты сдала, И так уже видела горя не мало! Довольно, небось, уморилась, устала; Всю спину с работы согнуло дугой, Пора ее бедным костям на покой. Вот бредит старуха: «Водицы, водицы… Ох, Господи!.. Ох! Христа ради напиться!..» И в угол глядит, где стоят образа… В глубокой морщине застыла слеза. Девчонка в корзинке пищит, что есть силы, Знать, грязную соску из рук уронила. Обида! Найти не сумеет никак… А жить, видно, хочешь, голодный червяк? Нишкни, теперь скоро дождешься ты мамки! Она тебя любит, она там спешит, Небось, она — мать. У «мужички», у «хамки» Душа, как у барынь, по деткам болит. Жалеет… Придет… Обливаясь слезамн, К убогой корзинке твоей припадет И к груди больной, иссушенной трудами, Заморыша грязного крепко прижмет… Нишкни, приучайся к нужде и лишеньям… Чего, как галченок, разинула рот? Ты — русская! Знай, что на свете «терпеньем» Прославился наш православный народ! Вот смерклось. Вернулись и, первое дело, Мать бедную «детку» спешит накормить (Сама голодна, а за ужин не села). — Ну, видишь, галченок, знать будешь ты жить И вырастишь, станешь сильна и здорова; Авось не сожрет тебя злая свинья, Авось на рога не поднимет корова, Авось не убьет тебя нянька твоя, — Бедовая нянька, — малютка сестра (Ей пятый годочек и больно шустра); Авось тебя минуют корь с дифтеритом, И во-время фельдшер приедет хоть раз; Авось тебе тятька не вышебет глаз, С крестин, именин возвращаясь сердитым; Авось не затреплет тебя лихорадка, Авось не сгоришь вместе с белою хаткой, И тиф всю семью не повалит голодный, — Авось вся беспомощность жизни народной, — Крестьянское горе, беда и нужда, — Сойдут с тебя, девка, как с гуся вода, — Ты вырастишь, словно былиночка в поле; Не бойся, не будешь ты мучиться в школе: У вас ее нет верст на двадцать кругом (Ступай-ка, ищи ее днем с фонарем!); Минуют, пройдут твои детские годы, — Не долги они у простого народа… И разом в работу тебя запрягут И скоро, как водится, «девку пропыот». И станешь ты бабой. Известное дело, — Устанешь, завянешь, износится тело, Ты вся изведешься как бедная мать, Придется ребят на кладбище таскать, А после придется, как бабке в углу, Без помощи сдохнуть на грязном полу. И только святых почерневшие лики Услышат рыдания, стоны и крики. Судьба твоя: горе, работа, страданье, Болезни, невежество, мрак и молчанье! Зачем же, галченок, так жадно сосать? Не лучше ли с бабкой сейчас помирать?