Белое перо

На дальней окраине Нового Света Стояла когда-то, в минувшие лета, Под сводом зеленым сплетенных ветвей, Простым деревянным крестом осененная, Молельня, из грубого теса сложенная Руками усердными братства «Друзей»; И малое верное стадо Христово По праздничным дням собиралося в ней И слушало Божие слово. То было в тяжелое смутное время, Когда дикари, — краснокожее племя, — Восстали. И в чаще родимых лесов Охотились «красные псы кровожадные» На «белых шакалов». Орда безпощадная Врывалась под мирные кровли домов — И мстила пришельцам за землю родную, Смывая горячею кровью врагов Обиду свою вековую. Из хижин лесных, из сожжеиных селений Все жители скрылись в стенах укреплений, Все просят: «Защиты, оружья, солдат!..» Со страху все пахари стали солдатами, — Грызутся зуб за зуб со «псами проклятыми». Один лишь «Друзья» без оружья сидят — Спокойны, бесстрашны — под кровлей убогой; Их вера такая: «Индеец — нам брат. Мы — дети Единого Бога». — К молитве вечерней они в воскресенье В молельне сошлись и поют в умиленьи Святой, вдохновенный любовью псалом: «Ты с нами, Отец! С нами — Сила небесная! Не страшны враги, не страшна смерть телесная!» В дремучем лесу под душистым шатром Разносятся звуки дрожащей волною Далеко, высоко. В молчаньи немом Внимает им небо ночное. Вдруг — дикие вопли, и лязг, и бряцанье, И топот, и словно волков завыванья Послышались близко. Индейцы, впотьмах, Подкрались к молельне. Свирепые, красные, — Расписаны к бою их лица ужасные; Сверкает топор в беспощадных руках, В жестокой забаве войны закоснелых; Насмешкой кровавой — на всех поясах Мотаются волосы «белых». В открытые окна, в открытые двери Глядят они жадно… (Так хищные звери Следят за добычей в трущобе лесной…) И вдруг — все притихли. Стоят, изумленные, — Застыли, — как Божьей грозой пораженные, И смолк их зловещий, пронзительный вой. Всесильное что-то коснулось их слуха; Повеяло в души их мощной струей Дыханье «Великого Духа». В молельне — все тихо. В немом созерцаньи, Без рабского страха земного страданья, Спокойно «Друзья» ожидают конца, Молясь: «Не введи их, Отец, в искушение, Спаси их, не дай совершить преступление». Встал с места старик и сошел со крыльца, И молвил индейцам, открыв им объятья: — «Мы все безоружны. Во имя Отца, — Входите, — помолпмтесь, братья!» И вождь дикарей — ягуар поседелый — Пожал его руку рукою несмелой И тихо сказал: — «Краснокожий твой брат Уходит. Он знает: „Друзья“ — безоружные — Работники, Духу Великому нужные, На белых шакалов пойдет мой отряд, — На тех, кто нас грабит, считая нас псами, На тех, кто приводит к нам красных солдат… А с братьями — братья мы сами!» Он свистнул. И грозная воинов стая, — Как выводок змей, по кустам исчезая, — Бесследно пропала во мраке густом. А вождь поднял руку, с улыбкой таинственной, К пучку белых перьев прически воинственной, Что высилась гордо над мрачным челом, И вынул одно; и пером этим длинным Украсил косяк над дверьми, под крестом, Сказав: «Вот защита невинных! Отныне, — брат белый, — даю тебе слово, Стоять за вас грудью все племя готово, — Никто вас не тронет: так „Дух“ приказал! Прощай… Мои братья спешат в укрепление, Где пушка голодная ждет нападения, — В берлогу, где спит длиннозубый шакал!..» Он скрылся. Старик возвратился в собранье, Молитву Господню «Друзьям» прочитал, И все разошлися в молчаньи.