М., «Наука», 1986

М., «Наука», 1986 «Литературные памятники» К читателям Приношение красавицам («Вам, красавицы младые…») На рождение в Севере порфирородного отрока («С белыми Борей власами…») Амур и Псишея («Амуру вздумалось Псишею…») К грациям («Что вы, грации, такое…») Хариты («По следам Анакреона…») Победа красоты («Как храм Ареопаг Палладе…») К Музе («Строй, Муза, арфу золотую…») Пришествие Феба («Тише, тише, ветры, вейте…») Возвращение Весны («Возвращается Весна…»). Праздник воспитанниц Девичьего монастыря («Если б ум какой чудесный…») Развалины («Вот здесь, на острове Киприды…») Рождение Любви («Опоясанна цветами…») На брачные торжествы («На розовых крылах Темпейску…») Явление Аполлона и Дафны на невском берегу («По гранитному я брегу…»). Венчание Леля («Колокол ужасным звоном…») Беседа с Гением («Восхищенный явным сном…») Мечта («Вошед в шалаш мой торопливо…») К Анжелике Кауфман («Живописица преславна…») Анакреон в собрании («Нежный, нежный воздыхатель…») Спящий Эрот («Ходя в рощице тенистой…») К лире («Петь Румянцева сбирался…») К самому себе («Что мне, что мне суетиться…») Потопление («Из-за облак месяц красный…») На брак графини Литты («Диана с голубого трона…») К Софии («О сколь, София, ты приятна…») Крезов Эрот («Я у Креза зрел Эрота…») К Евтерпе («Пой, Евтерпа дорогая!..») Анакреон у печки («Случись Анакреону…») Пчела («Пчелка златая!..») Геркулес («Геркулес пришел Данаю…») Люси («О ты, Люсинька любезна!..») Бой («Предо мной хотел горою…») Купидон («Под Медведицей небесной…») Горючий ключ («Под свесом шумных тополовых…») К женщинам («Зевес быкам дал роги…») Соловей во сне («Я на холме спал высоком…») Венерин суд («На розе опочила…») Рождение Красоты («Сотворя Зевес вселенну…») Скромность («Тихий, милый ветерочек…») Дар («Вот, — сказал мне Аполлон…») Желание («К богам земным сближаться…») Гостю («Сядь, милый гость! Здесь на пуховом…») Другу («Пойдем севодни благовонный…») Параша («Белокурая Параша…») Богатство («Когда бы было нам богатством…») Портрет Варюши («Милая заря весення…»). Горы («Желал бы век я быть с жидовочкой прекрасной…») Горки («Севодни мы твое рожденье…») Виша («Сей день усыпали цветами…») Мельник («Вечор мне красные девицы…») Птицелов («Эрот, чтоб слабым стариком…») Стрелок («Я охотник был измлада…») Пеночка («Пеночка! как ты проснешься…») Русские девушки («Зрел ли ты, певец тииский…») Песнь Баярда («Сладостное чувств томленье…») Варюша («Как, Варюша, ты прекрасна!..») Арфа («Не в летний ль знойный день прохладный ветерок…») На разлуку («Не раздаются больше звуки…») Цепи («Не сетуй, милая, со груди что твоей…») Призывание и явление Плениры («Приди ко мне, Пленира…») Сафо («Блажен, подобится богам…») Сафе («Когда брала ты арфу в руки…») Тончию («Бессмертный Тончи! ты мое…») Пикники («Оставя беспокойство в граде…») Разные вина («Вот красно-розово вино…») Философы, пьяный и трезвый («Сосед! на свете все пустое…») Заздравный орел («По северу, по югу…») Голубка («Отколь, голубка мила!..») Лизе. Похвала розе («Воспевал весну прекрасну…») Анакреоново удовольствие («Почто витиев правил…») Хмель («Хмель как в голову залезет…») Мореходец («Что ветры мне и сине море?..») Махиавель («Царей насмешник иль учитель…») Графине Орловой («Ты взорами орлица…») Деревенская жизнь («Что нужды мне до града?..») Охотник («За охотой ты на Званку…») Объявление любви («Хоть вся теперь природа дремлет…») Пламиде («Не сожигай меня, Пламида…») Всемиле («Какая непонятна сила…») Нине («Не лобызай меня так страстно…») Кружка («Краса пирующих друзей…») Гимн Сафы Венере («Бессмертная Венера!..») Тишина («Не колыхнет Волхов темный…») Внимание («Тебя как музы слышут…») Гитара («Шестиструнная гитара…») Шуточное желание («Если б милые девицы…») Бабочка («На цветы с цветов летая…») Кузнечик («Счастлив, золотой кузнечик…») Любушке («Не хочу я быть Протеем…») Старик («Мне девушки шептали…») Пленник («Опутав Леля музы…») Фалконетов Купидон («Дружеской вчерась мы свалкой…») Свобода («Теплой осени дыханье…») На пастуший балет («На дерну лежа зеленом…») Венец бессмертия («Беседовал с Анакреоном…») Оглавление песен Пирре («Какой там молодец проворной…») Цыганская пляска («Возьми, египтянка, гитару…») Мщение («Бог любви и восхищенья…») Чечотка («На розу сев, уснула…») Распускающаяся роза («О цвет прекрасный, осыпаем…») Цепочка («Послал я средь сего листочка…») Веер («Когда б владел я целым миром…») К матери, которая сама воспитывает детей своих. Портрет нашей маминьки («Иных веселье убегает…») К добродетельной красавице («Телесна красота, душевна добродетель…») Соломон и Суламита («Зима уж миновала…») Сафы второй перевод («Счастлив, подобится в блаженстве тот богам…») Пени («Достигнул страшный слух ко мне…») Невесте («Хотел бы похвалить, но чем начать, не знаю…») Препятствие к свиданию с супругой («Что начать во утешенье…») Детям на комедию их и маскерад («Являл недавно сладкий сон…») На балет «Зефир и Флора» («Что за призраки прелестны…») Мои грации («Се девы милые, что мой склоняют дух…») Блаженство супруги («Блаженна та жена, которая из круга…») Луч («Князь-Гром имел Умилу…») Признание («Не умел я притворяться…») Плач царицы («Развернулась лишь лилея…») Обитель Добрады («Среди плетеныя шиповыя ограды…») Поминки («Победительница смертных…») Альбаум («Когда земны оставишь царствы…») Посылка плодов («Когда делящая часы небес планета…») Прогулка («Находятся с таким в природе твари зреньем…») Задумчивость («Задумчиво, один, широкими шагами…») Водомет («Луч шумящий, водометный!..») Оковы («Лиза голову чесала…») Аспазии («Блещет Аттика женами…») Незабудочка («Милый незабудка цветик!..») Синичка («Синичка весення!..») Снигирь («Что ты заводишь песню военну…») Лебедь («Необычайным я пареньем…») Евгению. Жизнь Званская («Блажен, кто менее зависит от людей…») Аристиппова баня («Что вы, аркадские утехи…») Царь-девица («Царь жила-была девица…») Полигимнии («Муза Эллады, пылкая Сафа…») Песни, сочиненные Г… Р… Д… 1. «Я, лишась судьбой любезного…» 2. «Я вижу, в страсти мне…» 3. «Року надобно, чтоб рассталася…» 4. «Без любезной грудь томится…» 5. «Мне мученьи те известны…» 6. «Град, всех прелестей рожденье…» 7. «Зефирны ветры прилетели…» 8. «Любовны мысли открывает…» 9. «Дианин светлый блеск, ефирну чистоту…» 10. «В день судьбины раздраженной…» 11. «Ко мне ты страстью тлеешь…» 12. «Достигнул страшный слух ко мне…» 13. «Со властью в сердце путь открывши…» 14. «Напротив тебя с тобою…» 15. «Вседневно муки умножая…» 16. «Пусть заутра, пусть я ныне…» 17. «Неизбежным уже роком…» 18. «Ты когда бы сие знала…» 19. «Как с тобою повстречался…» Многие подражали и переводили древних. Не знаю, успел ли я в том сим опытом; но то истинно, что не искал я не только преимущества, но ниже сравнения с ними. Для забавы в молодости, в праздное время, и наконец в угождение моим домашним писал я сии песни. По любви к отечественному слову желал я показать его изобилие, гибкость, легкость и вообще способность к выражению самых нежнейших чувствований, каковые в других языках едва ли находятся. Между прочим, для любопытных, в доказательство его изобилия и мягкости послужат песни под номерами: XIX, XXXVI, XLI, XLIX, LV, LXXXIII, LXXXVI, LXXXVII, LXXXVIII и XCIII, в которых буквы «р» совсем не употреблено. — По неважности своей, достойны бы они были забвения; но как многие из них письменные ходят по рукам, а некоторые и напечатанные без моего позволения перепорчены; то чтоб показать истинные, собрал я их и исправил. Писал песни Соломон, — видно сие из Священного Писания. Писал сего же рода Платон , — объясняется сие № XX. — В Афинах запрещалось упражняться в издевочных сочинениях только ареопагитам ; но как я теперь уже свободен от должности, то и осмелился предать их тиснению. — Наконец должен предуведомить, что инде упомянуты мною в них славянские божества вместо иностранных, для примечания, что можем и своею митологиею украшать нашу поэзию : Лель (бог любви), Зимстерла (Весна), Знич (Май), Лада (богиня красоты), Услад (бог роскоши) и прочее. — Объяснения аллегорических песен , на какой случай они относятся, помещены при конце сей книжки под их заглавием. Вам, красавицы младые, И супруге в дар моей, Песни Леля золотые Подношу я в книжке сей. Нравиться уж я бессилен И копьем и сайдаком, Дурен, стар и не умилен: Бью стихами вам челом; Бью челом, — и по морозам Коль вы ездите в санях, Летом, ходите по розам, По лугам и муравам, То и праха не лобзаю Я прелестных ваших ног; Чувствы те лишь посвящаю, Что любви всесильный бог С жизнью самой в кровь мне пламень, В душу силу влил огня; Сыплют искры — снег и камень Под стопами, у меня. С белыми Борей власами И с седою бородой, Потрясая небесами, Облака сжимал рукой, Сыпал иней пушисты И метели воздымал, Налагая цепи льдисты, Быстры воды оковал. Вся природа содрогала От лихова старика; Землю в камень претворяла Хладная его рука; Убегали звери в норы, Рыбы крылись в глубинах, Петь не смели птичек хоры, Пчелы прятались в дуплах; Засыпали нимфы с скуки Средь пещер и камышей, Согревать сатиры руки Собирались вкруг огней. В это время, столь холодно, Как Борей был разъярен, Отроча порфирородно В царстве Северном рожден. Родился, — и в ту минуту Перестал реветь Борей; Он дохнул, — и зиму люту Удалил Зефир с полей; Он воззрел, — и солнце красно Обратилося к весне; Он вскричал, — и лир согласно Звук разнесся в сей стране; Он простер лишь детски руки, Уж порфиру в руки брал; Раздались Громовы звуки, — И весь Север воссиял. Я увидел в восхищенье Растворен судеб чертог; И подумал в изумленье, Знать, родился некий бог. Гении к нему слетели В светлом облаке с небес; — Каждый гений к колыбели Дар рожденному принес: Тот принес ему гром в руки Для предбудущих побед; Тот художества, науки, Украшающие свет; Тот обилие, богатство, Тот сияние порфир; Тот утехи и приятство, Тот спокойствие и мир; Тот принес ему телесну, Тот душевну красоту; Прозорливость тот небесну, Разум, духа высоту. Словом: все ему блаженствы И таланты подаря, Все влияли совершенствы, Составляющи царя; Но последний, добродетель Зарождаючи в нем, рек: Будь страстей твоих владетель, Будь на троне человек!« — Все крылами восплескали, Каждый гений-восклицал: Се божественный, — вещали, — Дар младенцу он избрал! Дар, всему полезный миру! Дар, добротам всем венец! Кто приемлет с ним порфиру, Будет подданным отец!» «Будет, — и судьбы гласили, — Он монархам образец!» Лес и горы повторили: «Утешением сердец!» Сим Россия восхищенна Токи слезны пролила, На колени преклоненна, В руки отрока взяла; Восприяв его, лобзает В перси, очи и уста; В нем геройство возрастает. Возрастает красота. Все его уж любят страстно, Всех сердца уж он возжег: Возрастай, дитя прекрасно! Возрастай, наш полубог! Возрастай, уподобляясь Ты родителям во всем; С их ты матерью равняясь, Соравняйся с божеством. Амуру вздумалось Псишею, Резвяся, поймать, Опутаться цветами с нею И узел завязать. Прекрасна пленница краснеет И рвется от него, А он как будто бы робеет От случая сего. Она зовет своих подружек, Чтоб узел развязать, И он своих крылатых служек, Чтоб помочь им подать. Приятность, младость к ним стремятся И им служить хотят; Но узники не суетятся, Как вкопаны стоят. Ни крылышком Амур не тронет, Ни луком, ни стрелой; Псишея не бежит, не стонет, Свились как лист с травой. Так будь, чета! век нераздельна, Согласием дыша: Та цепь тверда, где сопряженна С любовию душа. Что вы, грации, такое? Красота ль вы или младость? Вы души иль тела нежность? Вы любви ли милы дщери Иль магнит, сердца влекущий? На лугах ли вы зеленых, И луга при вас смеются: Во лесах ли вы тенистых, И леса дают прохладу, Освежает воздух чувства. Ах! не вы ли на помосте, Средь столпов и переходов, В храме росския богини, Как зефиры легкокрылы, Плавно пляшете по арфам? Не на ваших ли ланитах Усмехаются лилеи, И на челах, льном блестящих, Васильковые веночки, — Вкруг их звезды, солнцы в персях? Ах, не вы ль, небесны нимфы, Воплощенными нам зритесь И сафирными очами Льете в наши души радость, Сладкие в сердца восторги? Это ты, Петрово племя! Вы! Екатерины внуки, Павла и Марии дщери, Наших Фебов, Марсов сестры: Это вы, княжны младые! Это вы, на коих нежно В шлеме бранном зрит Россия, Под трофеями, как пальма, На цветы склонясь, улыбкой Мещет тень Екатерина. По следам Анакреона Я хотел воспеть харит, Феб во гневе с Геликона Мне предстал и говорит: «Как! и ты уже неясных Дев желаешь воспевать? — Столько прелестей бессмертных Хочет смертный описать! Но бывал ли на высоком Ты Олимпе у богов? Обнимал ли бренным оком Ты веселье их пиров? Видел ли харит пред ними, Как, под звук приятных лир, Плясками они своими Восхищают горний мир; Как с протяжным тихим тоном Важно павами плывут; Как с веселым, быстрым звоном Голубками воздух вьют; Как вокруг они спокойно Величавый мещут взгляд; Как их всех движенья стройно Взору, сердцу говорят? Как хитоны их эфирны, Льну подобные власы, Очи светлые, сафирны Помрачают всех красы? Как богини всем собором Признают: им равных нет, И Минерва важным взором Улыбается им вслед? Словом: видел ли картины, Непостижные уму?» — «Видел внук Екатерины», — Я ответствовал ему. Бог Парнаса усмехнулся, Дав мне лиру, отлетел. — Я струнам ее коснулся И младых харит воспел. Как храм Ареопаг Палладе, Нептуна презря, посвятил, Притек к афинской лев ограде, И ревом городу грозил. Она копья непобедима Ко ополченью не взяла, Противу льва неукротима С Олимпа Геву призвала. Пошла, — и под оливой стала, Блистая легкою броней, Младую нимфу обнимала, Сидящую в тени ветвей. Лев шел, — и под его стопою Приморский влажный брег дрожал; Но, встретясь вдруг со красотою, Как солнцем пораженный, стал. Вздыхал и пал к ногам лев сильный, Прелестну руку лобызал, И чувствы кроткие, умильны В сверкающих очах являл. Стыдлива дева улыбалась, На молодого льва смотря, Кудрявой гривой забавлялась Сего звериного царя. Минерва мудрая познала Его родящуюся страсть, Цветочной цепью привязала И отдала любви во власть. Не раз потом уже случалось, Что ум смирял и ярость львов, Красою мужество сражалось И побеждала все любовь. Строй, Муза, арфу золотую И юную весну воспой: Как нежною она рукой На небо, море — голубую, На долы и вершины гор — Зелену ризу надевает, Вкруг ароматы разливает, Всем осклабляет взор. Смотри: как цепью птиц станицы Летят под небом и трубят, Как жаворонки вверх парят; Как гусли тихи иль цевницы, Звенят их гласы с облаков; Как ключ шумит, свирель взывает И между всех их пробегает Свист громкий соловьев. Смотри: в проталинах желтеют, Как звезды, меж снегов цветы; Как распустившись роз кусты Смеются в люльках и алеют; Сквозь мглу восходит злак челом, Леса ветвями помавают, По рдяну вод стеклу мелькают Вверх рыбы серебром. Смотри: как солнце золотое Днесь лучезарнее горит; Небесное лице глядит На всех, веселое, младое; И будто вся играет тварь, Природа блещет, восклицает: Или какой себя венчает Короной мира царь? Тише, тише, ветры, вейте, Благовонием дыша; Пурпуровым златом рдейте, Воды, долы, — и душа, Спящая в лесах зеленых, Гласов, эхов сокровенных, Пробудися светлым днем: Встань ты выше, выше, холм! В лучезарной колеснице От востока Феб идет, Вниз с рамен по багрянице В кудрях золото течет; А от лиры сладкострунной Божий тихий глас перунной Так реками в дол падет, Как с небес лазурных свет. Утренней зари прекрасной, Дней веселых светлый царь! Ты, который дланью властной Сыплешь свет и жизнь на тварь, Правя легкими вожжами, Искрометными конями Обтекаешь мир кругом, Стань пред нас своим лицом! Воссияй в твоей короне, Дав луне и лику звезд На твоем отдельном троне Твой лучистый, милый свет! Стань скорей пред жадны взоры, Да поют и наши хоры Радостных отца сынов Славу, счастье и любовь! Возвращается Весна, И хариты вкруг блистают, Взоры смертных привлекают. Где стоит, грядет она, Воздух дышет ароматом, Усмехается заря, Чешуятся реки златом; Рощи, в зеркалы смотря, На ветвях своих качают Теплы, легки ветерки; Сильфы резвятся, порхают, Зелень всюду и цветки Стелют по земле коврами; Рыбы мечутся из вод; Журавли, виясь кругами Сквозь небесный синий свод, Как валторны, возглашают; Соловей гремит в кустах, Звери прыгают, брыкают, Глас их вторится в лесах; Горстью пахарь дождь на нивы Сеет вкруг себя златой, Белы парусы игривы Вздулись на море горой; Вся природа торжествует, Празднует Весны приход, Все играет, все ликует, Нимфы! — станьте в хоровод И, в белейши снега ткани Облеченны, изо льна, Простирайте нежны длани, Принимайте вы Весну, А в цветах ея щедроты, А в зефирах огнь сердцам. С нею жить летят эроты: Без любви нельзя и вам. Если б ум какой чудесный Столь возвыситься возмог, Чтоб, проникнув свод небесный, В горний возлетел чертог: И средь туч там бирюзовых. Будто множесизо зарниц. Белокурых, чернобровых. Мириады светлых лиц, В ризах блещущих, эфирных Видел ангелов небес; С их агатных иль сафирных Черпал бы восторг очес; Красоты их луч небесной Изумлял бы слабый взор; Их гармонии прелестной Тихий, умиленный хор, Громких арф и лир бряцанье Нежно трогали бы слух; Райских древ благоуханье Сладко упояло дух; Видел бы, что очи тленны Не возмогут созерцать, И внимал, что уши бренны Неудобны в слух внимать; Слышал, серафимов хоры Как царя царей поют, Как вперенные их взоры Свет с него и радость пьют, — Тот возмог бы, по сравненью Сих божественных чудес, Живо описать, к виденью Росских мысленных очес, Как полсвета повелитель И его любезный дом, Павел, посещал обитель, Юных дев священный сонм; Как они его встречали Будто бога иль отца; Пеньем души восхищали, А красою всех сердца. Или если бы рожденье На водах кто зрел Весны И ее в лучах явленье Из кристальныя волны; С холма кинув быстро око На прекрасный Волги брег, Где, разлившися широко И склоняя светлый бег На Каспийско море сткляно, Злачных гор она в тени, Море гладко, златордяно Представляет в ясны дни; Там бы на песчаных стогнах Зрел пернатых он стада, Что, собравшись в миллионах, Как снегов лежит гряда; Кроткие меж них колпицы В стае гордых лебедей, Сребро-розовые птицы Лоснятся поверх зыбей,. И шурмуют, и играют, И трепещутся средь волн, С перьев бисер отряхают, Разноцветный влажный огнь; Зрел бы, как, сплетясь крылами, Ходят по мелям стеной, Вдаль расплывшися кругами, Кличутся промеж собой; Громкий голос их несется По водам и по полям; Гул от холмов раздается, Из-за рощей тихий гам, — Тот возмог бы драгоценну Ту картину начертать, Как Марию несравненну, Нежную России мать, Юны девы принимали Во святилище своем, Благовейно предстояли Пред величества лицем. В темной зеленью аллее, Древ подровненных в тени, Снега самого белее, Легче воздуха в ткани Перед ней они играли На помосте золотом, Пели, прыгали, плясали И рядами и кругом; В дар священный приносили Рук изделие своих; Не сокровища дарили, Но сердец преданность их; Лишь того искали взором И желали всей душей, Чтоб почтила разговором Иль улыбкой их своей; А в сей стае белоснежной, Будто среди птиц Весна, К детям взор бросая нежной, Зрелась божеством она. Иль, когда бы к баснословным Кто восхитясь временам, К славным, светлым, благовонным На Олимп восшел пирам И увидел бы на оном Под паденьем шумных вод, Под янтарным небосклоном В хладную пещеру вход И младых в ней нимф прекрасных, Славным пиром на столах, На узорчатых, атласных, Белых, тонких скатертях Угощающих приятно Посетителей богов; Как хитоны их опрятно, В узлы легких облаков Подобрав оне пристойно Лентами зарей цветных, Сановито и спокойно Ходят вкруг гостей своих; Как с улыбкой благородной, С наклонением чела, Милой поступью, свободной К гостю каждая пришла; Принесли им: те в корзинах, Те в фарфорах прорезных, В разноцветных те кувшинах, В блюдах сребряных, златых Сочно-желтые, багряны, Вкусно-спелые плоды, В хрусталях напитки хладны, Сладки, искрометны льды; Как там боги и богини, Осклабляяся, глядят Со герои, с героини Яствы сахарны ядят; Как амброзия небесна В алых тает их устах, Разсыпается чудесна Пища райская в руках; Льется в меде благовонном Вспламеняющий нектар; В соке розовом, перловом Мраз, гасящий зноя жар, — Тот бы внятно мог и живо Описать сей праздник нам, Торжество то справедливо И приятное очам: Как под свесом наклоненным На столпов белейших ряд, Плюшем обвитых зеленым Рук художеством, журчат, К большей прелести природы. На прекрасный невский брег Льющиесь с эфира воды Для прохлад и для утех; Где усердие являли И в приветствие гостям Девы славный полдник дали И царицам и царям; Где их нежны сонмы, хоры, Как небесный некий сад, Зрителей водили взоры Меж утех и меж прохлад. Иль когда уже зефиры Начинают влажно дуть, Боги в мягкие сафиры Идут с пиршеств отдохнуть, Как златые Феба стрелы, Прядав по волнам, скользят, Вечер потемняет селы, Окна пламенем горят. Если б смертный дерзновенный Кто отважиться столь смел, Чтоб таинственны, священны Игры древние хотел Зреть украдкой среди нощи И, по спутанным тропам Проходя кедровой рощи, Вдруг увидел Весты храм; Зрел вокруг его, весталей Как прохаживает строй; Огнь висит вокруг кристалей, Во треножнике струей После жертвы дым курится, Пред священным алтарем Каждая девица зрится С преклонившимся челом, Скромной блещущи красою, Важности святой полна, Под прозрачною фатою, Будто сквозь туман луна; Купно все с благо говеньем Жертвенник обходят вкруг И, с тимпанов удареньем На колени падши вдруг Перед образом богини, Славословие поют; За дары, за благостыни В жертву ей цветы кладут; И гласят: «О земнородным Божествам прекрасна мать! Если взором благосклонным Соизволишь призирать Дев, тобою воскормленных, И прошенью внемлешь их, То внуши молитв усердных Глас воспитанниц твоих; И даруй, да под покровом Матерней руки твоей, Благонравья в блеске новом, Непорочности стезей Вслед мы ходим за тобою И достойными тебя Будем жизнию святою, Добродетель ввек любя», — Зрел потом бы их в гулянье Средь цветущих красных мест, В разноцветном где сиянье Лес блистал лучами звезд; Как с невинностью, питая Хлад бесстрастия в крови, Забавлялися, не зная Сладостных зараз любви; Как, сокрывшись в листья, и гроты И облекшись в темну ночь, Метят тщетно в них эроты И летят с досадой прочь Видел бы и, тайный зритель Древних праздников святых. Игр сих верный был сравнитель Русской Весты дев младых; Как в вечерниц блеск зарницы, Под прохладным ветерком, День рожденья их царицы Проводили торжеством. Вся Россия восставала С умиленьем зреть на них; Слезы радости роняла; Так приветствовала их: «Я покоюсь после боев, Процветайте в тишине; Будьте матери героев И подпорой твердой мне». Вот здесь, на острове Киприды, Великолепный храм стоял: Столпы, подзоры, пирамиды И купол золотом сиял. Вот здесь, дубами осененна, Резная дверь в него была, Зеленым свесом покровенна, Вовнутрь святилища вела. Вот здесь хранилися кумиры, Дымились жертвой алтари, Сбирались на молитву миры И били ей челом цари. Вот тут была уединенной Поутру каждый день с зарей, Писала, как владеть вселенной И как сердца пленить людей. Тут поставлялася трапеза, Круг юных дев и сонм жрецов; Богатство разливалось Креза, Сребро и злато средь столов. Тут арфы звучные гремели И повторял их хор певцов; Особо тут сирены пели И гласов сладостью, стихов Сердца и ум обворожали. Тут нектар из сосудов бил, Курильницы благоухали, Зной летний провевал зефир: А тут крылатые служили Полки прекрасных метких слуг И от богининой носили Руки амброзию вокруг. Она, тут сидя, обращалась И всех к себе влекла сердца; Восставши, тихо поклонялась, Блистая щедростью лица. Здесь в полдень уходила в гроты, Покоилась прохлад в тени; А тут амуры и эроты Уединялись с ней одни; Тут был Эдем ее прелестный Наполнен меж купин цветов, Здесь тек под синий свод небесный В купальню скрытый шум ручьев; Здесь был театр, а тут качели, Тут азиатских домик нег; Тут на Парнасе музы пели, Тут звери жили для утех. Здесь в разны игры забавлялась, А тут прекрасных нимф с полком Под вечер красный собиралась В прогулку с легким посошком; Ходила по лугам, долинам, По мягкой мураве близ вод, По желтым среди роз тропинам. А тут, затея хоровод, Велела нимфам, купидонам, Играть, плясать между собой По слышимым приятным тонам Вдали музыки роговой. Они, кружась, резвясь, летали, Шумели, говорили вздор; В зерцале вод себя казали, Всем тешили богинин взор. А тут, оставя хороводы, Верхом скакали на коньках; Иль в лодках, рассекая воды, В жемчужных плавали струях. Киприда тут средь мирт сидела, Смеялась, глядя на детей, На восхищающих смотрела Поднявших крылья лебедей; Иль на станицу сребробоких Ей милых сизых голубков; Или на пестрых, краснооких Ходящих рыб среди прудов; Иль на собачек, ей любимых, Хвосты несущих вверх кольцом, Друг с другом с лаяньем гонимых, Мелькающих между леском. А здесь, исполнясь важна вида, На памятник своих побед Она смотрела: на Алкида, Как гидру палицей он бьет; Как прочие ее герои, По манию ея очес, В ужасные вступали бои И тьмы поделали чудес; Приступом грады тверды брали, Сжигали флоты средь морей, Престолы, царствы покоряли И в плен водили к ней царей. Здесь в внутренни она чертоги По лестнице отлогой шла, Куда гостить ходили боги И где она всегда стрегла Тот пояс, в небе ей истканный, На коем меж харит с ней жил Тот хитрый гений, изваянный, Который счастье ей дарил, Во всех ея делах успехи, Трофеи мира и войны, Здоровье, радости и смехи И легкие приятны сны. В сем тереме, Олимпу равном, Из яшм прозрачных, перлов гнезд, Художеством различным славном, Горели ночью тучи звезд, Красу богини умножали; И так средь сих блаженных мест Ее, как солнце, представляли. — Но здесь ее уж ныне нет, Померк красот волшебных свет, Все тьмой покрылось, запустело; Все в горах упало, помертвело; От ужаса вся стынет кровь; Лишь плачет сирая любовь. Опоясанна цветами Сходит к нам с небес Весна, И младыми красотами Улыбается она. Улыбнулась, — и явились Розы и лил ей в свет, Благовонья оживились. Возблистал на листьях мед; И по рощам разгласилось Хохотаньем эхо в ювь, Радость счастье водворилось: Нам родилася Любовь! На розовых крылах Темпейску Эрот долину пролетал, Незапно во страну Рифейску Вспорхнул, где Север обитал; Увидел иней, морозы, Железны шлемы и мечи, Военные вседневны грозы, С оружья блещущи лучи; Услышал он побед вкруг звуки: Там злобе пленной вяжут руки, Там на мятеж ярем кладут. Узрел, — и с ужаса и хладу Крылами в трепете взмахнул, Хотел лететь назад в Элладу; Но как-то факел свой стряхнул, — И в тьме вдруг искры покатились, Расцвел весной полночный край, Орлы двух царств соединились; Средь Гатчины открылся рай! Пленяет нежный гром музыки, Пылают тысячи лампад, Харит младых прелестны лики В венцах пред троном предстоят: Те пляшут, скачут; те играют, Те скромных взглядами очей Сердца героев поражают И в плен влекут богатырей. Эрот, красами удивленный, «Не царство ль, — рек, — я зрю мое? Но кто на троне — дерзновенный! — Отняв у Марса меч, копье Да и мои всесильны стрелы, Красу здесь с храбростью венчал?» — «Марии, Павла здесь пределы», — Ему весь Север отвечал. Кто храбростью и красотою Умеет купно обладать, Тот может миром и войною И светом всем повелевать. Вздохнул Эрот: «Так пусть уж боги Не ждут меня в Темпейский дол: Мне святы Павловы чертоги, Я в них поставил мой престол». Ликуйте, Павел и Мария, Любовь в чертогах зря своих! Хоть ваши дщери днесь младые Надели цепь царей чужих, Но зрим мы, чувствуем неложно Ваш разум, сердца доброту; Где храбростью пленять не должно, Туда вы шлете красоту. Так, Александра! не войною, Но красотой плени ты свет; И ты, Елена! не виною Будь царских распрь, народных бед; Но днесь, любви сопрягшись богом, Иосиф, Павел, Фридерих! Европе будьте вы залогом Покоя, счастья, дней златых. По гранитному я брегу Невскому гулять ходил, Сладкую весенню негу, Благовонный воздух пил; Видел, как народ теснился Вкруг одной младой четы, Луч с нее, блистая, лился, Как от солнца красоты. Кто, я думал в изумленье, Чудна двоица сия? Не богов ли вновь схожденье Вижу в ней на землю я? Вижу точно Аполлона! Вижу Дафну пред собой! Знать, сошедши с Геликона, Тешатся они Невой. Так, они пришли конечно, Смертным скрыв себя лицом; Трепетание сердечно Уверяло дух мой в том. Так, — ив лицах лучезарных И в сапфирных их очах Душ приятность светодарных Вижу я богов в людях! Зрел, с собой они как водят Просвещенье, кротость, вкус; Как хариты вслед им ходят И соборы нежных муз С нимфами поющи пляшут; Всплыв, наяды сверх Невы Плещут воды; ветры машут Аромат на их главы. Видел, Петрополь дивился Как прекрасной сей чете; Север светом озарился, Встал и, в мглистой темноте Обогрев браду замерзлу, Тихим их сияньем кровь, Знича чтил в них и Зимстерлу, Возвращенных вкупе вновь, И, ликуя, увенчался Перевязкой из цветов. Лель за девою погнался, А за юношей Любовь. — Видел, видел Аполлона, Видел с ним и Дафну я! Радостного звуком тона Лира отдалась моя. Колокол ужасным звоном Воздух, землю колебал, И Иван Великий громом В полнощь, освещен, дрожал; Я, приятным сном объятый Макова в тени венца, Видел: теремы, палаты, Площадь Красного крыльца Роем мальчиков летучим Облелеяна кругом! Лесом — шлемы их дремучим, Латы — златом и сребром, Копья — сталию блистали И чуть виделись сквозь мглы; Стаями сверх их летали Молненосные орлы. Но лишь солнце появилось И затеплились кресты, Море зыблюще открылось Разных лиц и пестроты! — Шум, с высот лиясь рекою, Всеми чувствы овладел, Своды храма .предо мною Я отверстыми узрел. Там в волнах толпы смятенной В думе весь синклит стоял, Я в душе моей стесненной Некий ужас ощущал. Но на троне там обширном. Во священной темноте, Вдруг в сиянии порфирном Усмотрел на высоте Двух я гениев небесных: Коль бесчисленны красы! Сколько нежностей прелестных! Златоструйчаты власы; Блеск сапфира, розы ранни Их устен ланит, очес, Улыбаясь, брали дани С восхищенных тьмы сердец; И один из них. венчаясь Диадимою царей, Ей чете своей касаясь, Удвоялся блеском в ней. Тут из окон самых верхних, По сверкающим лучам, Тени самодержцев древних. Ниспустившися во храм, Прежни лица их прияли И сквозь ликов торжества В изумленье вопрошали: Кто такие божества. Что, облекшись в младость смертных, С кротостию скиптр берут, На обширность стран несметных Цепь цветочную кладут, И весь Север вмиг пленили Именем одним царя? Громы дух мой пробудили: Разглашалося «ура!» — «Что такое сон мой значит? — Я с собою размышлял: Дух ликует, сердце скачет, Отчего?» — Я сам не знал. «Кто на царство так венчался? Кто так души всех пленил? Кем я столько восхищался, Сладостные слезы лил?» — После музы мне сказали, Кто так светом овладел: «Царь сердец, — они вещали, — Бог любви, всесильный Лель». Восхищенный явным сном В небо я моей душою, Видел, Гений под венцом Собеседовал со мною. Белокур, голубоок, Молод и лицом прекрасен, Ростом строен и высок, Тих, приветлив и приятен Взору, сердцу и уму. — И во сне его был внятен Голос сердцу моему: «Слушай, старый песнопевец! Послужи еще мне, — рек: Я не грозный Громовержец, Кроткий царь и человек, — Прозвучи мою ты славу». — Взял я лиру, строю вновь — И пою его державу И к отечеству любовь. Вошед в шалаш мой торопливо, Я вижу, мальчик в нем сидит И в уголку кремнем в огниво, Мне чудилось, звучит. Рекою искры упадали Из рук его, во тьме горя, И розы по лицу блистали, Как утрення заря. Одна тут искра отделилась, И на мою упала грудь, Мне в сердце, в душу заронилась — Не смела я дохнуть. Стояла бездыханна, млела И с места не могла ступить; Уйти хотела, не умела, — Не то ль зовут любить! Люблю! — кого? — сама не знаю. Исчез меня прельстивший сон; Но я с тех пор, с тех пор страдаю, Как бросил искру он. Тоскует сердце! Дай мне руку, Почувствуй пламень сей мечты, Виновна ль я? Прерви мне муку: Любезен, мил мне ты. Живописица преславна, Кауфман! подруга муз! Если в кисть твою влиянна Свыше живость, чувство, вкус, И, списав данаев, древних Нам богинь и красных жен, Пережить в своих бесценных Ты могла картинах тлен, — Напиши мою Милену, Белокурую лицом, Стройну станом, возвышенну, С гордым несколько челом; Чтоб похожа на Минерву С голубых была очей, И любовну искру перву Ты зажги в душе у ней; Чтоб, на всех взирая хладно, Полюбила лишь меня; Чтобы, сердце безотрадно В гроб с Пленирой схороня, Я нашел бы в ней обратно И, пленясь ее красой, Оживился бы стократно Молодой моей душой. Нежный, нежный воздыхатель, О певец любви и неги! Ты когда бы лишь увидел Столько нимф и столько милых Без вина бы и без хмелю Ты во всех бы в них влюбился И в мечте, иль в восхищенье, Ты бы видел, будто въяве: На станице птичек белых, Во жемчужной колеснице, Как на облачке весеннем, Тихим воздуха дыханьем Со колчаном вьется мальчик С позлащенным легким луком И туда-сюда летает; И садится он по нимфам, То на ту, то на иную, Как садятся желты пчелы На цветы в полях младые. Он у той блистал во взглядах, У иной блистал в улыбке И пускал оттуда жалы, Как лучи пускает солнце. Жалы были ядовиты, Но и меду были слаще, Не летали они мимо, Попадали они в душу, И душа б твоя томилась, Уязвленная любовью; Лишь Паллады щит небесный Утолил твои бы вздохи. Ходя в рощице тенистой, Видел там Эрота я. На полянке роз душистой Спал прекрасное дитя. Сквозь приятный сон, умильный, Смех сиял в лице его, Будто яблочки наливны Рделись щеки у него. Почивая безоружным, Снежной грудью он блестел, По ветвям, над ним окружным, Лук спущенный, тул висел. Пчелы вкруг его летали, Как на роз шумящий куст, Капли меду собирали С благовонных сладких уст. В рощу грации вбежали И, нашед Эрота в ней, Потихоньку привязали К красоте его своей. Разбудя ж его, плясали Средь цветочных с ним оков: Неразлучны с тех пор стали, — Где приятность, тут любовь. Петь Румянцова сбирался, Петь Суворова хотел; Гром от лиры раздавался, И со струн огонь летел. Но завистливой судьбою Задунайский кончил век; А Рымникский скрылся тьмою, Как неславный человек. Что ж? Приятна ли им’будет, Лира! днесь твоя хвала? Мир без нас не позабудет Их бессмертные дела. Так не надо звучных строев, Переладим струны вновь; Петь откажемся героев, А начнем мы петь любовь. Что мне, что мне суетиться, Вьючить бремя должностей, Если мир за то бранится, Что иду прямой стезей? Пусть другие работают, Много мудрых есть господ: И себя не забывают, И царям сулят доход. Но я тем коль бесполезен, Что горяч и в правде черт, — Музам, женщинам любезен Может пылкий быть Эрот. Стану ныне с ним водиться, Сладко есть и пить и спать; Лучше, лучше мне лениться, Чем злодеев наживать. Полно быть в делах горячим, Буду лишь у правды гость; Тонким сделаюсь подьячим, Растворю пошире горсть. Утром раза три в неделю С милой музой порезвлюсь; Там опять пойду в постелю И с женою обоймусь. Из-за облак месяц красный Встал и смотрится в реке, Сквозь туман и мрак ужасный Путник едет в челноке. Блеск луны пред ним сверкает, Он гребет сквозь волн и тьму; Мысль веселье вображает, Берег видится ему. Но челнок вдруг погрузился. Путник мрачну пьет волну; Сколь ни силился, ни бился, Камнем вниз пошел ко дну. Се вид жизни скоротечной! Сколь надежда нам ни льсти, Все потонем в бездне вечной, Дружба и любовь, прости! Диана с голубого трона, В полукрасе своих лучей, В объятия Эндимиона Как сходит скромною стезей, В хитон воздушный облеченна, Чело вокруг в звездах горит, — В безмолвной тишине вселенна, На лунный блеск ея глядит. Иль виноградна ветвь младая, Когда подпоры лишена, Поблекнет, долу упадая, Но, ветерком оживлена, Вкруг стебля нового средь лета Обвившись листьями, встает, Цветет и, солнцем обогрета, Румянцем взоры всех влечет, — Так ты, в женах, о милый ангел! Магнит очей, заря без туч, Как брак твой вновь позволил Павел И кинул на тебя свой луч, Подобно розе развернувшись, Любви душою расцвела; Ты Красота, что, улыбнувшись, Свой пояс Марсу отдала. О сколь, София, ты приятна В невинной красоте твоей! Как чистая вода прозрачна, Блистая розовой зарей. Я у Креза зрел Эрота: Он, расплакавшись, сидел Среди мраморного грота, Окруженный лесом стрел. Пуст колчан был, лук изломан, Опущенна тетива, Факел хладом околдован, Чуть струилась синева. «Что, — сказал я, — так слезами Льется сей крылатый бог? Иль толикими стрелами В сердце чье попасть не мог? Иль его бессилен пламень? Тщетен ток опасных слез? Ах! нашла коса на камень, Знать, любить не может Крез» — . Пой, Евтерпа дорогая! В струны арфы ударяй, Ты, поколь весна младая, Пой, пляши и восклицай. Ласточкой порхает радость, Кратко соловей поет: Красота, приятность, младость — Не увидишь, как пройдет. Бранным шлемом покровенный, Марс своей пусть жертвы ждет; Рано ль, поздно ль, побежденный Голиаф пред ним падет; Вскинет тусклый и багровый С скрежетом к нему свой взгляд И венец ему лавровый, Хоть не хочет, да отдаст. Пусть придворный суетится За фортуною своей, Если быть ему случится И наперсником у ней — Рано ль, поздно ль, он наскучит Кубариться кубарем; Нас фортуна часто учит Горем быть богатырем. Время все переменяет: Птиц умолк весенних свист, Лето знойно пробегает, Трав зеленых вянет лист; Идет осень златовласа, Спелые несет плоды: Красно-желта ее ряса Превратится скоро в льды. Марс устанет — и любимец Счастья возьмет свой покой; У твоих ворот и крылец Царедворец и герой Брякнут в кольцы золотые: Ты с согласия отца Бросишь взоры голубые И зажжешь у них сердца. С сыном неги Марс заспорит О любви твоей к себе, Сына неги он поборет И понравится тебе; Качествы твои любезны Всей душою полюбя, Опершись на щит железный, Он воздремлет близ тебя. Пой, Евтерпа молодая! Прелестью своей плени; Бога браней усыпляя, Гром из рук его возьми. Лавром голова нагбенна К персям склонится твоим, И должна тебе вселенна Будет веком золотым. Случись Анакреону Марию посещать; Меж ними Купидону, Как бабочке, летать. Летал божок крылатый Красавицы вокруг. И стрелы он пернаты Накладывал на лук. Стрелял с ее небесных И голубых очей, И с роз в устах прелестных, И на грудях с лилей. Но арфу как Мария Звончатую взяла И в струны золотыя Свой голос издала, — Под алыми перстами Порхал резвее бог, Острейшими стрелами Разил сердца и жег. Анакреон у печки Вздохнул тогда сидя: «Как бабочка от свечки, Сгорю, — сказал, — и я». Пчелка златая! Что ты жужжишь? Все вкруг летая, Прочь не летишь? Или ты любишь Лизу мою? Соты ль душисты В желтых власах, Розы ль огнисты В алых устах, Сахар ли белый Грудь у нее? Пчелка златая! Что ты жужжишь? Слышу, вздыхая, Мне говоришь: «К меду прилипнув, С ним и умру». Геркулес пришел Данаю Мимоходом навестить: «Я, — сказал, — тобой пылаю» — (Он хотел с ней пошутить). С важным взором и умильным, Пламени в лице полна, Вздумала с героем сильным Также пошутить она. Начала с ним разговоры, Речь за речь и он повел; Как-то встретились их взоры; Нечувствительно он сел; И меж тем, как занялися Так они шутя собой, Где откуда ни взялися Мальчиков крылатых строй; Вкруг летали, шурмовали, Над главами их паря, И, подкравшись тихо, крали Все вокруг богатыря; Тот унес, кряхтя, дубину, Тот сайдак, тот страшный меч, Стеребили кожу львину Те с его могучих плеч. Не могла не улыбнуться Красота, как шлем сняла: Не успел он оглянуться — В шлеме страсть гнездо свила. О ты, Люсинька любезна! Не беги меня, мой свет, Что млада ты и прелестна, А я дурен, стар и сед. Взглянь на розы и лилеи, Лель из них венки плетет. Вкруг твоей приятен шеи Розовый и белый цвет. Предо мной хотел горою, Хладный Север в бое стать, Если мне любовь свечою Придет душу зажигать. Вмиг с пером седым, кудрявым На меня надел шелом, Воружил лицом багряным И с морщинами челом, Дал копье мне ледяное, Препоясал вкруг мечом, Сердце мне вложил такое, Что смотрел я сентябрем. На доспехи положася И что весь я ледяной, Я, красавиц не страшася, Звал Любовь с собою в бой. Тут откуда ни возьмися Предо мною Лель предстал, Красной девой нарядился, «Переведайся», — сказал. Выступил я смело к бою, Наложа на сердце щит, Меч рукой, копье другою Я, подняв, хотел разить. Почал Лель перить в щит стрелы, А доспехи жечь свечой; Стрелы, падая, шипели, Шлем блистал на мне зарей. Я уж думал, бой свершился И что я-то был герой; Лель упорством рассердился, Сам вскочил мне в грудь стрелой: В части мелкие кольчуга Разлетелась, — я стал наг. Ах! тщетна защита друга, Ежели уж в сердце враг. Под Медведицей небесной, Средь ночныя темноты, Как на мир сей сон всеместной Сыпал маковы цветы; Как спокойно все уж спали Отягченные трудом, Слышу, в двери застучали Кто-то громко вдруг кольцом. «Кто, — спросил я, — в дверь стучится И тревожит сладкой сон?» — «Отвори: чего страшиться? — Отвечал мне Купидон. — Я ребенок: как-то сбился В ночь безлунную с лути, Весь дождем я замочился, Не найду, куда идти» — Жаль его мне очень стало, Встал и высек я огня; Отворил лишь двери мало, Прыг дитя перед меня. В туле лук на нем и стрелы; Я к огню с ним поспешил, Тер руками руки мерзлы, Кудри влажные сушил. Он успел лишь обогреться, «Ну, посмотрим-ка, — сказал, — Хорошо ли лук мой гнется? Не испорчен ли чем стал?» — Молвил и стрелу мгновенно Острую в меня пустил, Ранил сердце мне смертельно И, смеяся, говорил: «Не тужи, мой лук годится, Тетива еще цела» — . С тех пор начал я крушиться, Как любви во мне стрела. Под свесом шумных тополовых Кустов в тени Кипридин сын Покоился у вод перловых, Биющих с гор, и факел с ним Лежал в траве, чуть-чуть куряся. Пришли тут нимфы и, дивяся, «Что нам! — сказали, — как с ним быть? Дай в воду, в воду потопить! А с ним и огнь, чем все сгорают!» — И вот! — кипит ключ пеной весь; С купающихся нимф стекают Горящие струи поднесь. Зевес быкам дал роги, Копыта лошадям, Проворны зайцам ноги, Зубасты зевы львам, Способность плавать рыбам, Парение орлам, Бесстрашный дух мужчинам, — Но что ж он дал женам? Чем все то заменит? Красой их наделяет: Огонь и меч и щит Красавица сражает. Я на холме спал высоком, Слышал глас твой, соловей, Даже в самом сне глубоком Внятен был душе моей: То звучал, то отдавался, То стенал, то усмехался В слухе издалече он; И в объятиях Калисты Песни, вздохи, клики, свисты Услаждали сладкий сон. Если по моей кончине, В скучном, бесконечном сне, Ах! не будут так, как ныне, Эти песни слышны мне; И веселья, и забавы, Плясок, ликов, звуков славы Не услышу больше я, — Стану ж жизнью наслаждаться, Чаще с милой целоваться, Слушать песни соловья. На розе опочила В листах пчела сидя, Вдруг в пальчик уязвила Венерино дитя. Вскричал, вспорхнул крылами И к матери бежит; Облившися слезами, «Пропал, умру, — кричит, — Ужален небольшою Крылатой я змеей, Которая пчелою Зовется у людей». Богиня отвечала: «Суди ж: коль так пчелы Тебя терзает жало, Что ж твой удар стрелы?» Сотворя Зевес вселенну, Звал богов всех на обед. Вкруг нектара чашу пенну Разносил им Ганимед; Мед, амброзия блистала В их устах, по лицам огнь, Благовоний мгла летала, И Олимп был света полн; Раздавались песен хоры, И звучал весельем пир. Но незапно как-то взоры Опустил Зевес на мир; И, увидя царства, грады, Что погибли от боев, Что богини мещут взгляды На беднейших пастухов, Распалился столько гневом, Что, курчавой головой Покачав, шатнул всем небом, Адом, морем и землей. Вмиг сокрылся блеск лазуря: Тьма с бровей, огонь с очес, Вихорь с риз его, и буря Восшумела от небес; Разразились всюду громы, Мрак во пламени горел, Яры волны, будто холмы, Понт стремился и ревел; В растворенны бездн утробы Тартар искры извергал; В тучи Феб, как в черны гробы, Погруженный трепетал; И средь страшной сей тревоги Коль еще бы грянул гром, — Мир, Олимп, богов чертоги Повернулись бы вверх дном. Но Зевес вдруг умилился, Стало, знать, красавиц жаль; А как с ними не смирился, Новую тотчас создал: Ввил в власы пески златые, Пламя — в щеки и уста; Небо — в очи голубые, Пену — в грудь; — и Красота Вмиг из волн морских родилась; А взглянула лишь она, Тотчас буря укротилась И настала тишина. Сизы, юные дельфины, Облелея табуном, На свои ее взяв спины, Мчали по пучине волн. Белы голуби станицей, Где откуда ни взялись, Под жемчужной колесницей С ней на воздух поднялись; И, летя под облаками, Вознесли на звездный холм: Зевс объял ее лучами С улыбнувшимся лицом. Боги молча удивлялись, На красу разинув рот, И согласно в том признались: Мир и брани — от красот. Тихий, милый ветерочек, Коль порхнешь ты на любезну, Как вздыханье ей в ушко шепчи; Если спросит, чье? — молчи. Чистый, быстрый ручеечек, Если встретишь ты любезну, Как слезинка ей в лицо плещи; Если спросит, чья? — молчи. Ясный, ведреный денечек, Как осветишь ты любезну, Взглядов пламенных ей брось лучи; Если спросит, чьи? — молчи. Темный, миртовый лесочек, Как сокроешь ты любезну, Тихо веткой грудь ей щекочи; Если спросит, кто? — молчи. «Вот, — сказал мне Аполлон, — Я даю тебе ту лиру, Коей нежный, звучный тон Может быть приятен миру. Пой вельможей и царей, Коль захочешь быть им нравен; Лирою чрез них ты сей Можешь быть богат и славен. Если ж пышность, сан, богатство Не по склонностям твоим, Пой любовь, покой, приятство: Будешь красотой любим». Взял я лиру и запел, — Струны правду зазвучали. Кто внимать мне захотел? Лишь красавицы внимали. Я доволен, света бог! Даром сим твоим небесным. Я богатым быть не мог, Но я мил женам прелестным. К богам земным сближаться Ничуть я не ищу, И больше возвышаться Никак я не хощу. Души моей покою Желаю только я: Лишь будь всегда со мною Ты, Дашенька моя! Сядь, милый гость! здесь на пуховом Диване мягком отдохни; В сем тонком пологу перловом И в зеркалах вокруг усни; Вздремли после стола немножко, Приятно часик похрапеть: Златой кузнечик, сера мошка, Сюда не могут залететь. Случится, что из снов прелестных Приснится здесь тебе какой; Хоть клад из облаков небесных Златой посыплется рекой, Хоть девушки мои домашни Рукой тебе махнут, — я рад: Любовные приятны шашни, И поцелуй в сей жизни — клад. Пойдем севодни благовонный Мы черпать воздух, друг мой! в сад, Где вязы светлы, сосны темны Густыми купами стоят; Который с милыми друзьями, С подругами сердец своих Садили мы, растили сами: Уж ныне тень приятна в них. Пусть Даша статна, черноока И круглолицая, своим Взмахнув челом, там у потока, А белокурая живым Нам Лиза, как зефир, порханьем Пропляшут вместе козачка, И нектар с пламенным сверканьем Их розова подаст рука. Мы, сидя там в тени древесной, За здравье выпьем всех людей: Сперва за женский пол прелестной, За искренних своих друзей; Потом за тех, кто нам злодеи: С одними нам приятно быть; Другие же, как скрыты змеи, Нас учат осторожно жить. Белокурая Параша, Сребро-розова лицом, Коей мало в свете краше Взором, сердцем и умом! Ты, которой повторяет Звучну арфу нежный глас, Как Палаша ударяет В струны, утешая нас. Встань, пойдем на луг широкой, Мягкой, скатистый, к прудам; Там под сенью древ далекой Сядем, взглянем по струям: Как, скользя по них, сверкает Луч от царских теремов, Звезды, солнцы разсыпает По теням между кустов. Как за сребряной плотицей Линь златой по дну бежит; За прекрасною девицей, За тобой, Амур летит. Когда бы было нам богатством Возможно кратку жизнь продлить, Не ставя ничего препятством, Я стал бы золото копить. Копил бы для того я злато, Чтобы, как придет смерть сражать, Тряхнуть карманом таровато И жизнь у ней на откуп взять. Но, ежели нельзя казною Купить минуты ни одной, Почто же злата нам алчбою Так много наш смущать покой? Не лучше ль в пиршествах приятных С друзьями время проводить; На ложах мягких, ароматных Младым красавицам служить? Милая заря весення, Алым блеском покровенна, Как встает с кристальных вод И в небесный идет свод, Мещет яхонтные взоры, — Тихий свет и огнь живой Проницает тверды горы. Так, Варюша, образ твой. Желал бы век я быть с жидовочкой прекрасной, Чтоб в горках и в горах с ней время проводить; Но вместо я того, по воле царской, властной, Обязан истину, в толпе крестьян следить.. Оставя арфы звук, гитары, фортопьяна, Волшебный глас ея и пляску козачка, Я должен разыскать, как чернь была вся пьяна, Как земскому суду угладила бока; И, словом, всякий день подобным занимаясь, Лишь в мыслях красоты жидовочкины зреть, Талантов тысячью и прелестьми пленяясь, Бекасами ея лишь — сыту быть уметь. Севодни мы твое рожденье Пируем в Горках и Горах, За здравье пьем и в восхищенье Тебе желаем всяких благ; А то ж и твоему супругу, Чтоб долго и приятно жить И недругу давать и другу , Пиры, забавы, — есть и пить. Сей день усыпали цветами Младые девы ложе мне И тихих песен голосами Восхитили мой дух во сне. Казалося, за ними следом Я по лугам, лесам ходил И, с лип златым питаясь медом, Благоуханный воздух пил; Близ вод жил в поле Елисейском, Веселостей вкушая тьму; Но, встав, увидел: в милом, сельском Твоем, Жуковской, я дому. Вечор мне красные девицы Мешок пшеницы принесли: «Вить расклюют же даром птицы, Возьми, старинушка, смели». — Бела пшеница и румяна И так была полна зерном, Что вмиг пришла охота рьяна: Я ну молоть всем животом. Молол я пристально, трудился, Ночь целую провел без сна. Но что ж? — как ни потел, ни бился, Не расколол я ни зерна. Смеясь, мне девушки в назолу Пеняли: что ж не мелешь, дед? «А вы, — сказал я, — для помолу Пришли, как жорнов не берет». — Эрот, чтоб слабым стариком Казаться, гуню вздел худую, Покрылся белым париком И, бороду себе седую Привеся, посох в руки взял; Пошел в лесу ловить дичину И там по сучьям раскидал Так хитро сеть, как паутину; А нужно где, то и златой Рассыпал по местам пшеницы, Чтобы приманкою такой Скорее побуждались птицы Слетаться в потаенну сеть. Лишь стол увидели богатый, Не позамедлили лететь К нему различные пернаты И носиками ну клевать, Ну зоблить зерна золотые, А тут же в сети попадать И путаться, как бы слепые. Эрот, смекнув, что у одной Голубки хвостик увязился Во ячею и с головой, Вспорхнул — и к добыче пустился, Сверкнул, как огненна стрела, И в сердце вмиг ея вонзился: Ручьем кровь ала потекла Ах! не клевать было пшеницы Вам, бедным пташкам, золотой. Не верьте, красные девицы, Вперед и бороде седой! Я охотник был измлада За дичиною гулять: Меду сладкого не надо, Лишь бы в поле пострелять. Налету я птиц пернатых, Где завидел, тут стрелял; В нехохлатых и хохлатых, Лишь прицелил, попадал. Но вечор вдруг повстречалась Лебедь белая со мной, Вмиг крылами размахалась И пошла ко мне на бой. Хвать в колчан, ан стрел уж нету, Лук опущен; стал я в пень. Ах! беречь было монету Белую на черный день. Пеночка! как ты проснешься, Вспрянешь, взглянешь, встрепенешься, Носик, шейку оботрешь, — Про кого ты запоешь? Запоешь про солнце красно, Запоешь ты про зарю, И как верно, "нежно, страстно Мной ты, — я тобой горю. Пой, создание любезно! Как взаимно страстью нежно Млеет сердце, чувства, кровь, Как сладка, сладка любовь! Как страдно утешенье С тем, кто мил, всечасно быть; Как приятно восхищенье Быть любиму и любить! Зрел ли ты, певец тииский, Как в лугу весной бычка Пляшут девушки российски Под свирелью пастушка? Как, склонясь главами, ходят, Башмаками в лад стучат, Тихо руки, взор поводят И плечами говорят? Как их лентами златыми Челы белые блестят, Под жемчугами драгими Груди нежные дышат? Как сквозь жилки голубые Льется розовая кровь, На ланитах огневые Ямки врезала любовь? Как их брови соболины, Полный искр соколий взгляд, Их усмешка — души львины И орлов сердца разят? Коль бы видел дев сих красных. Ты б гречанок позабыл И на крыльях сладострастных Твой Эрот прикован был. Сладостное чувств томленье, Огнь души, цепь из цветов! Как твое нам вдохновенье Восхитительно, Любовь! Нет блаженнее той части, Как быть в плене милой власти, Как взаимну цепь носить, Быть любиму и любить. Умножайся, пламень нежный, Под железной латой сей, Печатлейся,. вид любезный, В мыслях и душе моей! Нет блаженнее той части, Как быть в плене милой власти, Как взаимну цепь носить, Быть любиму и любить. В бой иду, не ужасаюсь; Честь любезной отомщу. Соблещите, — ополчаюсь! — Молньи, моему мечу! Нет блаженнее той части, Как быть в плене милой власти, Как взаимну цепь носить, Быть любиму и любить. Как, Варюша, ты прекрасна! Если не из сердца страстна, А из дружбы лишь одной Я, писавши образ твой, Написал тебя зарею, — Но моложе если б был, Я бы с пламенной душею В тебе солнце находил. Написал бы, как в диване В голубом твоем тюрбане Ты сидишь и, для красы На чело спустя власы, Всех улыбкою любезной Вмиг умеешь полонить, — Должно быть душе железной, Чтоб, взглянув, не полюбить. Где, сокровище такое, Толь прелестное, драгое, Толь блистающий алмаз, Был ты скрыт от жадных глаз Брилиантщика младова, Что купить тебя не мог? Он от глаз бы света злова Спрятал, запер на замок. Не продажной, но заветной Ты жемчуг, цены несметной, И нельзя тебя купить, Кучей злата заменить; А чтоб нравиться прекрасной И пленить тебя кто мог, Нужен мальчик нежной, страстной. Взгляд любви, — крылатый бог. Не в летний ль знойный день прохладный ветерок В легчайшем сне на грудь мою приятно дует? Не в злаке ли журчит хрустальный ручеек? Иль милая в тени древес меня целует? Нет! арфу слышу я: ея волшебный звук, На розах дремлющий, согласьем тихоструйным, Как эхо, мне вдали щекочет нежно слух Иль шумом будит вдруг вблизи меня перунным. Так! ты, подруга муз, лиешь мне твой восторг Под быстрою рукой играющей хариты, Когда ея чело венчает вкуса бог И улыбаются любовию ланиты. Как весело внимать, когда с тобой она Поет про родину, отечество драгое, И возвещает мне, как там цветет весна, Как время катится в Казани золотое! О колыбель моих первоначальных дней, Невинности моей и юности обитель! Когда я освещусь опять твоей зарей И твой по-прежнему всегдашний буду житель? Когда наследственны стада я буду зреть, Вас, дубы камские, от времени почтенны! По Волге между сел на парусах лететь И гробы обнимать родителей священны? Звучи, о арфа, ты все о Казани мне! Звучи, как Павел в ней явился благодатен! Мила нам добра весть о нашей стороне: Отечества и дым нам сладок и приятен. Не раздаются больше звуки Уже в диване мне тобой; Бегу всяк час, бегу от скуки, А скука следует за мной. Когда ж назад ты возвратишься, Весельем мой наполнишь дом? Иль с арфою навек простишься, С Мурзой, Милордом и котом? Пожалуй, возвратись скорее, Приятны возврати часы, И Дашу сделай веселее, И почеши Мурзе усы. Не сетуй, милая, со груди что твоей Сронила невзначай ты цепи дорогие: Милее вольности нет в свете для людей; Оковы тягостны, хотя оне златые. Так наслаждайся ж здесь ты вольностью святой, Свободною живя, как ветерок в полянке; По рощам пролетай, кропися вод струей И, чем в Петрополе, будь счастливей на Званке. А если и тебе под бремя чьих оков Подвергнуться велит когда-либо природа, Смотри, чтоб их плела любовь лишь из цветов; Приятней этот плен, чем самая свобода. Приди ко мне, Пленира, В блистании луны, В дыхании зефира, Во мраке тишины! Приди в подобье тени, В мечте иль легком сне И, седши на колени, Прижмися к сердцу мне; Движения исчисли, Вздыхания измерь И все мои ты мысли Проникни и поверь, — Хоть острый серп судьбины Моих не косит дней, Но нет уж половины Во мне души моей. Я вижу, ты в тумане Течешь ко мне рекой! Пленира на диване Простерлась надо мной, И легким осязаньем Уст сладостных твоих, Как ветерок дыханьем, В объятиях своих Меня ты утешаешь И шепчешь нежно вслух: «Почто так сокрушаешь Себя, мой милый друг? Нельзя смягчить судьбину, Ты сколько слез ни лей; Миленой половину Займи души твоей». Блажен, подобится богам С тобой сидящий в разговорах, Сладчайшим внемлющий устам, Улыбке нежной в страстных взорах! Увижу ль я сие, — и вмиг Трепещет сердце, грудь теснится, Немеет речь в устах моих И молния по мне стремится. По слуху шум, по взорам мрак, По жилам хлад я ощущаю; Дрожу, бледнею — и, как злак Упадший, вяну, умираю. Когда брала ты арфу в руки Воспеть твоей подруги страсть, Протяжные и тихи звуки Над сердцем нежным сильну власть Любви твоей изображали; Но ревность лишь затмила ум, Громчайши гласы побежали И приближался бурный шум. Тогда бело-румяны персты По звучным вспрыгали струнам, Взор черно-огненный, отверстый — И молния вослед громам Блистала, жгла и поражала Всю внутренность души моей; Смерть бледный хлад распространяла, Я умирал игрой твоей. О! если бы я был Фаоном И пламень твой мою б жег кровь, — Твоим бы страстным, пылким тоном Я описал свою любовь. Тогда с моей всесильной лиры Зефир и гром бы мог лететь: Как ты свою, так я Плениры Изобразил бы жизнь и смерть. Бессмертный Тончи! ты мое Лице в том, слышу, пишешь виде, В каком бы мастерство твое В Омире древнем, Аристиде, Сократе и Катоне ввек Потомков поздних удивляло; В сединах лысиной сияло, И в нем бы зрелся человек. Но лысина или парик, Но тога иль мундир кургузый Со делали, что ты велик? Нет! философия и музы, — Они нас славными творят. О! если 6 осенял дух правый И освещал меня луч славы, — Пристал бы всякий мне наряд. Так, живописец-философ! Пиши меня в уборах чудных, Как знаешь ты; но лишь любовь Увековечь ко мне премудрых. А если слабости самим И величайшим людям сродны, Не позабудь во мне подобны, Чтоб зависть улыбалась им. Иль нет, ты лучше напиши Меня в натуре самой грубой: В жестокий мраз с огнем души, В косматой шапке, скутав шубой; Чтоб шел, природой лишь водим, Против погод, волн, гор кремнистых, В знак, что рожден в странах я льдистых, Что был прапращур мой Багрим. Не испугай жены, друзей, Придай мне нежности немного: Чтоб был я ласков для детей, Лишь в должности б судил всех строго; Чтоб жар кипел в моей крови, А очи мягкостью блистали; Красотки бы по мне вздыхали, Хоть в платонической любви. Оставя беспокойство в граде И все, смущает что умы, В простой, приятельской прохладе Свое проводим время мы. Невинны красоты природы По холмам, рощам, островам, Кустарники, луга и воды — Приятная забава нам. Мы положили меж друзьями Законы равенства хранить; Богатством, властью и чинами Себя отнюдь не возносить. Но если весел кто, забавен, Любезнее других тот нам; А если скромен, благонравен, Мы чтим того не по чинам. Нас не касаются раздоры, Обидам места не даем; Но, души всех, сердца и взоры Совокупя, веселье пьем. У нас не стыдно и герою Повиноваться красотам; Всегда одной дышать войною Прилично варварам, не нам. У нас лишь для того собранье, Чтоб в жизни сладость почерпать; Любви и дружества желанье — Между собой цветы срывать. Кто ищет общество, согласья, Приди, повеселись у нас; И то для человека счастье, Когда один приятен час. Вот красно-розово вино, За здравье выпьем жен румяных. Как сердцу сладостно оно Нам с поцелуем уст багряных! Ты тож румяна, хороша, — Так поцелуй меня, душа! Вот черно-тинтово вино, За здравье выпьем чернобровых. Как сердцу сладостно оно Нам с поцелуем уст пунцовых! Ты тож, смуглянка, хороша, — Так поцелуй меня, душа! Вот злато-кипрское вино, За здравье выпьем светловласых. Как сердцу сладостно оно Нам с поцелуем уст прекрасных! Ты тож, белянка, хороша, — Так поцелуй меня, душа! Вот слезы ангельски вино, За здравье выпьем жен мы нежных. Как сердцу сладостно оно Нам с поцелуем уст любезных! Ты тож нежна и хороша, — Так поцелуй меня, душа! Сосед! на свете все пустое: Богатство, слава и чины. А если за добро прямое Мечты быть могут почтены, — То здраво и покойно жить, С друзьями время проводить, Красот любить, любимым быть И с ними сладко есть и пить. Как пенится вино прекрасно! Какой в нем запах, вкус и цвет! Почто терять часы напрасно? Нальем, любезный мой сосед! Сосед! на свете не пустое — Богатство, слава и чины; Блаженство сыщем в них прямое, Когда мы будем лишь умны, Привыкнем прямо честь любить, Умеренно, в довольстве жить, По самой нужде есть и пить, — То можем все счастливы быть. Пусть пенится вино прекрасно, Пусть запах в нем хорош и цвет; Не наливай ты мне напрасно: Не пью, любезный мой сосед! Гонялся я за звучной славой, Встречал я смело ядры лбом; Сей зверской упоен отравой, Я был ужасным дураком. Какая польза страшным быть, Себя губить, других мертвить, В убийстве время проводить? Безумно на убой ходить. Как пенится вино прекрасно! Какой в нем запах, вкус и цвет! Почто терять часы напрасно? Нальем, любезный мой сосед! Гоняться на войне за славой, И с ядрами встречаться лбом; Велит тому рассудок здравой, Кто лишь рожден не дураком: Царю, отечеству служить, Чад, жен, родителей хранить, Себя от плена боронить — Священна должность храбрым быть! Пусть пенится вино прекрасно! Пусть запах в нем хорош и цвет; Не наливай ты мне напрасно: Не пью, любезный мой сосед! Хотел я сделаться судьею, Законы свято соблюдать, — Увидел, что кривят душою, Где должно сильных осуждать. Какая польза так судить? Одних щадить, других казнить И совестью своей шутить? Смешно в тенета мух ловить. Как пенится вино прекрасно! Какой в нем запах, вкус и цвет! Почто терять часы напрасно? Нальем, любезный мой сосед! Когда судьба тебе судьею В судах велела заседать, — Вертеться нужды нет душою, Когда не хочешь взяток брать. Как можно так и сяк судить, Законом правду тенетить И подкупать себя пустить? Судье злодеем страшно быть! Пусть пенится вино прекрасно, Пусть запах в нем хорош и цвет; Не наливай ты мне напрасно: Не пью, любезный мой сосед! По северу, по югу С Москвы орел парит; Всему земному кругу Полет его звучит. О! исполать, ребяты, Вам, русские солдаты! Что вы неустрашимы, Никем непобедимы, — За здравье ваше пьем! Орел бросает взоры На льва и на луну, Стокгольмы и Босфоры Все бьют челом ему. О! исполать вам, вой, Бессмертные герои, Румянцов и Суворов! За столько славных боев, — Мы в память вашу пьем! Орел глядит очами На солнце с высоты; Герои под шлемами — На женски красоты. О! исполать, красотки, Вам, росски амазонки! Вы в мужестве почтенны, Вы в нежности любезны, — За здравье ваше пьем! Отколь, голубка мила! Летишь так резво ты? Откуда, белокрыла! На воздух льешь цветы И сладкий запах в чувства? Кто, с чем послал тебя? Бог света и искусства Послал с письмом меня К красавцу молодому, К владыке всех сердец, К тому божку земному, Кто подданным отец, Кому меня Фелица В наследье отдала: «Будь Хлорова ты птица, — С усмешкою рекла, — Носи ему с небесной Ты песни вышины; Как славой мне, всеместной Наполнь его страны». — И я с тех пор, как должно, Ему, как ей, служу; Приятную, сколь можно, Гармонию ношу, — А он за то златую Мне хочет вольность дать. Но даст иль нет какую — Мне нечего желать. Какая это воля, Летала чтоб одна; Была б безвестна доля, Была бы голодна? Коль днем пшеницей Хлором Из уст его кормлюсь, Его питаясь взором, Счастливою зовусь: На лоне иль на шлеме Кружусь, воркую я, И в сладком этом плене Мила всем песнь моя. Прости ж меня, прохожий! Не будь к болтанью строг: Сей день была похожей Голубка на сорок. Воспевал весну прекрасну, Ныне розу я пою; Всех цветов пою изящну Я красавицу мою. Лиза! друг мой милой, юной! Розе глас свой посвящай, На гитаре тихоструйной Песнь мою сопровождай. Роза зрению любезна, Обонянию мила; Здравью, разуму полезна И невинностью светла. Роза пения достойна, Дар священный алтарей; Царств владычицам подобна В одеянии царей. Роза, если устрашает, Терн свой ставя чести в щит, — Во цветах благоухает, Очи, души веселит; Розовы уста прекрасны, На ланитах мил их смех; На грудях лилейных ясны, Любы Лелю для утех. Розы старцам утешенье, Свят венец их мудрецам; Розы девам украшенье, Восхищенье молодцам. Розы лучшее убранство И приятностей младых, Розы красоте в подданство Клонят и владык земных. Розы в пиршествах утеха, — На гостях, как огнь, цветут; Розы в скуке не помеха, Услаждают скорбь и труд. Розовы листы, нагреты Вздохом уст, ударом рук, Счастливой любви обеты — Громкий производят звук. Розы тож нам помогают, Как и стрелы, побеждать; Коль красу где выхваляют, Льзя ли розой не назвать? Роза друг зари румяной, Дщерь весны и крин небес; Мир дает душе печальной, Иссушает токи слез. Розу в лучшие дни года Прославляет соловей; Зефир веет, и природа Улыбается вся ей. Розы в жизни нас прельщают, Нам по смерти розы честь; Стихотворцы воспевают Розовой Авроры перст. Роза всем кустам царица, Ароматов сладких мать; Бисером своим зарница Розу любит окроплять. Роза миру покрывало, Образ солнца, красоты; Розу похвалить чем — мало: Будь мне, Лиза, ею — ты! Почто витиев правил Мне вьючить бремена? Премудрость я оставил: Не надо мне она. Вы лучше поучите, Как сок мне Вакхов пить; С прекрасной помогите Венерой пошутить. Уж нет мне больше силы С ней одному владеть; Подай мне, мальчик милый! Вина, хоть поглядеть; Авось еще немного Мой разум усыплю: Приходит время строго, Покину, — что люблю. Хмель как в голову залезет, Все бегут заботы прочь; Крез с богатствами исчезнет, Пью! — и всем вам добра ночь. Плющем лежа увенчанный, Ни во что весь ставлю свет; В бой идет пускай муж бранный, У меня охоты нет. Мальчик! чашу соком алым Поспеши мне наливать; Мне гораздо лучше пьяным, Чем покойником, лежать. Что ветры мне и сине море? Что гром, и шторм, и океан? Где ужасы и где тут горе, Когда в руках с вином стакан? Спасет ли нас компас, руль, снасти? Нет! сила в том, чтоб дух пылал. Я пью — и не боюсь напасти, Приди хотя девятый вал! Приди и волн зияй утроба! Мне лучше пьяным утонуть, Чем трезвым доживать до гроба И с плачем плыть в толь дальний путь. Царей насмешник иль учитель Великих иль постыдных дел! Душ слабых, мелких обольститель, Поди от нас, Махиавель! Не надо нам твоих замашек, Обманов тонких, хитростей: Довольно полных пуншем чашек Для счастия честных людей, Довольно видеть сквозь покалы Всю наших внутренность сердец, На бой нас посылать, на балы, Из лавров плесть и роз венец. Ты взорами орлица, Достойная отца; Душею голубица, Достойная венца. Приятности дивятся Уму и красотам, И в плясках все стремятся Лишь по твоим следам. Явишься ль в Петрополе, — Победы поженешь: Как флот отец твой в море, Так ты сердца пожжешь. Что нужды мне до града? В деревне я живу. Мне лент и звезд не надо: Вельможей не слыву; О том лишь я стараюсь, Чтоб счастливо прожить; Со всеми, обнимаюсь И всех хочу любить. Кто ведает, что будет? Севодни мой лишь день, — А завтра всяк забудет, И все пройдет как тень. Зачем же мне способну Минуту потерять, Печаль и скуку злобну Пирушкой не прогнать? Сокровищ мне не надо: Богат, с женой коль лад; Богат, коль Лель и Лада Мне дружны и Услад. Богат, коль здрав, обилен, Могу поесть, попить; Подчас и не бессилен С Миленой пошалить. За охотой ты на Званку Птиц поехал пострелять; Но, белянку и смуглянку Вдруг увидев, стал вздыхать. Что такое это значит, Миленькой охотник мой? Ты молчишь, а сердце плачет: Птицы ль не убил какой? Дев ли остренькие глазки Понаделали хлопот? С их ланит, из алой краски, Зрел я, целился Эрот. Как же быть? И чем лечиться? Птичек ты багрил в крови, — И тебе пришло томиться От смертельныя любви. Хоть вся теперь природа дремлет, Одна моя любовь не спит; Твои движенья, вздохи внемлет И только на тебя глядит. Приметь мои ты разговоры, Помысль о мне наедине; Брось на меня приятны взоры И нежностью ответствуй мне. Единым отвечай воззреньем И мысль свою мне сообщи: Что с тем сравнится восхищеньем, Как две сольются в нас души? Представь в уме сие блаженство И ускоряй его вкусить: Любовь лишь с божеством равенство Нам может в жизни сей дарить. Не сожигай меня, Пламида, Ты тихим голубым огнем Очей твоих; от их я вида Не защищусь теперь ничем. Хоть был бы я царем вселенной Иль самым строгим мудрецом, — Приятностью, красой сраженной, Твоим был узником, рабом. Все: мудрость, скипетр и державу — Я отдал бы любви в залог, Принес тебе на жертву славу И у твоих бы умер ног. Но слышу, просишь ты, Пламида, В задаток несколько рублей: Гнушаюсь я торговли вида, Погас огонь в душе моей. Какая непонятна сила Из уст твоих и из очей Пленяет, юная Всемила! Царица ты души моей. Так, красота владеет миром, Сердца ей — трон и алтари; Ее чтут мудрые кумиром, И поклоняются цари. Прочти деяния великих. — Все к нежности склоняли слух; Причина подвигов толиких Их вкус к добру, их пылкий дух. Почто ж, о милое творенье! Грустишь и тонешь так в слезах, Когда царей и царств правленье В твоих содержится руках? Увы! прекрасна грудь вздыхает; В слезах твердишь ты: «все мечта!» Так! добродетелью бывает Сильна лишь — женщин красота. Не лобызай меня так страстно, Так часто, нежный, милый друг! И не нашептывай всечасно Любовных ласк своих мне в слух; Не падай мне на грудь в восторгах, Обняв меня, не обмирай. Нежнейшей страсти пламя скромно; А ежели чрез меру жжет, И удовольствий чувство полно, — Погаснет скоро и пройдет. И ах! тогда придет вмиг скука, Остуда, отвращенье к нам. Желаю ль целовать стократно; Но ты целуй меня лишь раз, И то пристойно, так, бесстрастно, Без всяких сладостных зараз, Как брат сестру свою целует: То будет вечен наш союз. Краса пирующих друзей, Забав и радостей подружка, Предстань пред нас, предстань скорей, Большая сребряная кружка! Давно уж нам в тебя пора Пивца налить И пить: Ура! ура! ура! Ты дщерь великого ковша, Которым предки наши пили; Веселье их была душа, В пирах они счастливо жили. И нам, как им, давно пора Счастливым быть И пить: Ура! ура! ура! Бывало, старики в вине Свое все потопляли горе, Дралися храбро на войне: Ведь пьяным по колени море! Забыть и нам всю грусть пора, Отважным быть И пить: Ура! ура! ура! Бывало, дольше длился век, Когда диет не наблюдали; Был здрав и счастлив человек, Как только пили да гуляли. Давно гулять и нам пора, Здоровым быть И пить: Ура! ура! ура! Бывало, пляска, резвость, смех, В хмелю друг друга обнимают; Теперь, наместо сих утех, Жеманством, лаской угощают. Жеманство нам прогнать пора, Но просто жить И пить: Ура! ура! ура! В садах, бывало, средь прохлад И жены с нами куликают; А ныне клоб да маскерад И жен уж с нами разлучают. Французить нам престать пора, Но Русь любить И пить: Ура! ура! ура! Бывало, друга своего, Теперь карманы посещают; Где вист, да банк, да макао, На деньги дружбу там меняют. На карты нам плевать пора, А скромно жить И пить: Ура! ура! ура! О сладкий дружества союз, С гренками пивом пенна кружка! Где ты наш услаждаешь вкус, Мила там, весела пирушка. Пребудь ты к нам всегда добра, — Мы станем жить И пить: Ура! ура! ура! Бессмертная Венера! Всечтимая богиня, Юпитерова дщерь, Которая прельщаешь Сердца всех земнородных! Не мучь души моей Скук бременем, печалей, Тебя в том заклинаю. Но прииди ко мне, Как приходила прежде, И именем Амура Услышь мольбу мою И будь благоприятна, И будь мне милосерда, Как некогда была, Когда ты оставляла Дом отчий позлащенный И на твоей ко мне Роскошной колеснице С Олимпа низлетала. Легко с высот ее По воздуху носили На резвых быстрых крыльях, Порхая, воробьи; И, кончив быстротечно Свое они рыстанье, С ней возвращались вспять. Тогда ты, всеблагая! Своим лицем небесным Осклабясь на меня Умильно, вопрошала: О чем я так тоскую? Зачем звала тебя? И коим средством можно Тревожный, заблужденный Спокоить разум мой? Кого я, быв влюбленна, Желала бы уверить, Разжалобить, смягчить, И удержать в оковах? «Кто тот неблагодарный, — Ты так вещала мне, — Любезнейшая Сафа, Тебя что презирает? Тебе не внемлет кто? Он ежели бесчувствен, Не нежен, не приветлив, И от тебя бежит, — Сам бегать за тобою, Искать тебя он станет; Когда отверг твой дар, Пришлет тебе сам дары; Когда тебя не любит, Полюбит столько вмиг, Сколь ты сама захочешь». — Итак, приди, Венера! Приди ко мне, спаси, Освободи жестоких Томлений, грусти, муки! Сверши и увенчай Руки своей ты дело! И все, чего желает, Дай сердцу моему. Приди, возьмись, богиня! Ты заступить собою И защитить меня. Не колыхнет Волхов темный, Не шелохнет лес и холм, Мещет на поля чуть бледный Свет луна, и спит мой дом. Как, я мнил в уединенье, В хижине быть славну мне? Не живем, живя в забвенье; Что в могиле, то во сне. Нет! талант не увядает Вечного забвенья в тьме; Из-под спуда он сияет: Я блесну на вышине. Так! пойду хотя в забаву За певцом тииским вслед; И, снискать его чтоб славу, Стану забавлять я свет. Стану шуткою влюбляться, На бумаге пить и петь, К милым девушкам ласкаться И в сединах молодеть. Я пою, — Пинд стала Званка, Совосплещут музы мне; Возгремела балалайка, И я славен в тишине! Тебя как музы слышут И как ты слышишь их, Приятностию дышут В приятностях твоих. Эрот, смотря тихонько, Сказал: «Как ты мила!» Будь счастлива им столько, Как музами была. Любовью ты владея, Прикуй ее к себе, Чтобы, летать не смея, Привыкнула к тебе. Привыкла б жить с тобою, И так бы вы сжились, Как бабочка свечою, Собою вы сожглись. Красавицы, вздыхая, Завидовали 6 вам; Я, песни вам слагая, Слагал бы красотам. Красам, хвалу что трубят И мне, как ты, льстя муз, — А тем, кто муз не любят, Петь песен не берусь. Шестиструнная гитара У красавицы в руках, Громы звучного Пиндара Заглушая на устах, Мне за гласом звонким, нежным, Петь велит любовь. Я пою под миртой мирной, На красы ее смотря, Не завидую обширной Власти самого царя; Взгляд один ее мне нежный Всех милей чинов. Пусть вожди в боях дерутся, В думах баря брань ведут; Алых уст ее коснуться — Вся моя победа тут. Поцелуй ее мне нежный Выше всех даров. Пусть герой свой блеск сугубит, Ждет бессмертия отлик; Милая меня коль любит, Мне блаженней века миг; И ее объятья нежны Всех светлей венцов. Если б милые девицы Так могли летать, как птицы, И садились на сучках, — Я желал бы быть сучочком, Чтобы тысячам девочкам На моих сидеть ветвях. Пусть сидели бы и пели, Вили гнезда и свистели, Выводили и птенцов; Никогда б я не сгибался, — Вечно ими любовался, Был счастливей всех сучков. На цветы с цветов летая, В поле бабочка живет; Не тоскуя, не вздыхая, Сладкий мед один с них пьет. Что счастливее сей доли, Как бы бабочкою быть, На своей всегда жить воле, И любви лишь сладость пить? Я бы пил, — и, вновь влюбляясь, Лишь в веселье дни провел И, с духами сочетаясь, Был нетления символ. Счастлив, золотой кузнечик, Что в лесу куешь один! На цветочный сев лужечик, Пьешь с них мед, как господин; Всем любуяся на воле, Воспеваешь век ты свой; Взглянешь лишь на что ты в поле, Всем доволен, все с тобой. Земледельцов по соседству Не обидишь ты ничем; Ни к чьему не льнешь наследству, Сам богат собою всем. Песнопевец тепла лета! Аполлона нежный сын! Честный обитатель света, Всеми музами любим! Вдохновенный, гласом звонким На земле ты знаменит; — Чтут живые и потомки: Ты философ! ты пиит! Чист в душе своей, не злобен, Удивление ты нам: О! едва ли не подобен — Мой кузнечик — ты богам! Не хочу я быть Протеем, Чтобы оборотнем стать; Невидимкой или змеем В терем к девушкам летать; Но желал бы я тихонько, Без огласки от людей, Зеркалом в уборной только Быть у Любушки моей: Чтоб она с умильным взором Обращалася ко мне, Станом, поступью, убором Любовалася во мне. Иль бы, сделавшись водою, Я ей тело омывал; Вкруг монистой золотою Руки блеском украшал; В виде благовонной мази Умащал бы ей власы, На грудях в цветочной вязи Отенял ее красы; Иль, обнявши белу шею, Был жемчуг ее драгой; Став хоть обувью твоею; Жала б ты меня ногой. Мне девушки шептали: «Ты стар, и сед и лыс; Вот зеркало, — сказали, — Возьми и посмотрись». «Что нужды мне, не знаю, Я стар, — сказал, — иль нет; Я только уверяю, Что я душой не сед. И старику нужнее В веселии пожить, Приходит чем скорее Меня похоронить». Опутав Леля музы В цветочном тенете, Стеречь, повергши в узы, Вручили Красоте. Уж Лада ходит, просит, Чтоб ей сыскать его, И выкуп знатный носит С собою за него. Но пленника пусть долю Хоть выкуп сей прервет, Он сладкую неволю Свободе предпочтет. Дружеской вчерась мы свалкой На охоту собрались, На полу в избе повалкой Спать на сене улеглись. В полночь, самой той порою, Как заснула тишина, Сребрянои на нас рукою Сыпала свой свет луна, — Вдруг из окон Лель блестящих Въехал на луче верхом И меня, нашед меж спящих, Тихо в бок толкнул крылом. «Ну, — сказал он, — на охоту Если хочешь, так пойдем; Мне оставь стрелять заботу, Ты иди за мной с мешком» — . Встал я и, держась за стенку, Шел на цыпках, чуть дышал, За спиной он в туле стрелку, Палец на устах — держал. Тихой выступкой такою, Мнил он, лучше дичь найти; Мне ж, с плешивой головою, Как слепцу, велел идти. Шли, — и только наклонялись На гнездо младых куниц; Молодежь вкруг засмеялись — Нас схватили у девиц. Испугавшися смертельно, Камнем стал мой Купидон: Я проснулся, рад безмерно, Что то был один лишь сон. Сна, однако, столь живого Голова моя полна; Вижу в мраморе такого Точно Купидона я. «Не шути, имев грудь целу, — Улыбаясь, он грозит, — Вмиг из тула выну стрелу», — Слышу, будто говорит. Теплой осени дыханье, Помавание дубов, Тихое листов шептанье, Восклицанье голосов Мне, лежащему в долине, Наводили сладкий сон. Видел я себя стоящим На высоком вдруг холму, На плоды вдали глядящим, На шумящу близ волну, — И как будто в важном чине Я носил на плечах холм. Дальше: власти мне святые Иго То велели несть, Все венцы суля земные, Титла, золото и честь. «Нет! — восстав от сна глубока, Я сказал им, — не хочу. Не хочу моей свободы, Совесть на мечты менять; Гладки воды, коль погоды Их не могут колебать: Власть тогда моя высока, Коль я власти не ищу». На дерну лежа зеленом, Я в свирель мою играл; В сердце цельном, не плененном, Я любви еще не знал. Но, откуда ни возьмися, Подбежал ко мне дитя: «Дай свирелку, потрудися, Поучи», — сказал шутя. Отдал я ему свирелку, Начал он в нее играть; Поиграв, мне кинул стрелку, Стал я с стрелкой той плясать; И со стрелкой таковою Шестьдесят уж лет пляшу: Не скучаю красотою И любовь в душе ношу. Беседовал с Анакреоном В приятном я недавно сне, Под жарким, светлым небосклоном, В тени он пальм явился мне Хариты вкруг его, эроты, С братиною златою Вакх, Вафил прекрасный — в рощи, гроты Ходили в розовых венках. Он дев плясаньем забавлялся, Тряхнув подчас сам сединой, На белы груди любовался, На взор метал их пламень свой, Или, возлегши раменами На мягки розы, отдыхал; Огнистыми склонясь устами, Из кубка мед златый вкушал. Иль, сидя с юным другом, нежным, Потрепывал его рукой, А взором вкруг себя прилежным Искал красавицы какой. Цари к себе его просили, Поесть, попить и погостить, Таланты злата подносили, Хотели с ним друзьями быть. Но он покой, любовь, свободу Чинам, богатству предпочел; Средь игр, веселий, короводу, С красавицами век провел. Беседовал, резвился с ними, Шутил, пел песни и вздыхал И шутками себе такими Венец бессмертия снискал. Посмейтесь, красоты российски, Что я в мороз, у камелька, Так с вами, как певец тииский, Дерзнул себе искать венка. I. ПРИНОШЕНИЕ К КРАСАВИЦАМ. II. НА РОЖДЕНИЕ В СЕВЕРЕ ПОРФИРОРОДНОГО ОТРОКА, ныне царствующего императора Александра Первого 1777 года 12 декабря, когда солнце обращается от зимы на лето. III. АМУР И ПСИШЕЯ. На случай его величества сговора и на хоровод, называемый «Заплетися плетень», когда жених и невеста запутались в нем так лентою, что должно было разрезывать оную, в Царском Селе 1793 года майя [10] дня. IV. К ГРАЦИЯМ. На бывшие в царскосельской колоннаде балы в присутствии императрицы Екатерины II, где двор, великие князья и княжны забавлялись танцами. V. ХАРИТЫ. На русскую пляску великих княжен Александры и Елены Павловны, бывшую в тронной зале в первый день святок, в Петербурге 1795 года 25 декабря. VI. ПОБЕДА КРАСОТЫ. На случай известного сговора, который, по несчастию, не совершился в 1796 году. VII. К МУЗЕ. На коронацию императора Павла Первого 1797 года апреля 5 в день светлого воскресенья. VIII. ПРИШЕСТВИЕ ФЕБА. На возвращение его из Москвы в том же году майя [?] дня. Подражание Диониссию Сиракузскому. IX. ВОЗВРАЩЕНИЕ ВЕСНЫ. На случай приезда императрицы Марии Федоровны из Москвы в девичий монастырь в том же году майя [?] дня. X. ПРАЗДНИК ВОСПИТАННИЦ ДЕВИЧЬЕГО МОНАСТЫРЯ. На день рождения ее величества 1797 года июля 24 дня. XI. РАЗВАЛИНЫ. Описание Царского Села по кончине императрицы Екатерины II 1797 году. XII. РОЖДЕНИЕ ЛЮБВИ или великой княжны Марии Александровны в Павловском 1799 года майя [17] дня. XIII. ЕПИТАЛАМА на брачные торжествы их императорских высочеств великих княжен Александры и Клены Павловны в Гатчине 1799 года октября 12 и 19 дня. XIV. ЯВЛЕНИЕ АПОЛЛОНА И ДАФНЫ. На прогулку по Невской набережной их императорских величеств государя императора Александра Павловича и государыни императрицы Елисаветы Алексеевны 1801 года майя [?] дня. XV. ВЕНЧАНИЕ ЛЕЛЯ. На коронацию в Москве государя императора Александра Первого 1801 году 15 сентября. XVI. БЕСЕДА С ГЕНИЕМ. На случай призыва автора его величеством и поручение ему некоторого дела [1801 г.] ноября 23 дня. Все оные песни не были в то время двору известны, когда написаны; автор сочинял их для собственного своего удовольствия. XVII. МЕЧТА. На сговор автора со второю его женою 1794 года. XVIII. К КАУФМАН. На брак их 1794 года генваря 30 дня. XIX. АНАКРЕОН В СОБРАНИИ. На любовные приветствия к[нязя] П[отемкина] Т[аврического] во время торжества его, бывшего в том доме, что ныне Таврический дворец 1791 года апреля [28] дня. XX. СПЯЩИЙ ЭРОТ. На оперу, игранную детьми княгини Т[атmяны] В[асильевны] Ю[суповой] 1795 года. Первая половина оной переведена из Платона. XXI. К ЛИРЕ. Похвала графу Румянцову и Суворову, когда первый скончался, а второй находился под гневом императора в его деревне 1797 года ноября [?] дня. XXII. К САМОМУ СЕБЕ. 1798 года. XXIII. ПОТОПЛЕНИЕ. Ф[едора] М[ихайлов ича] Ду[бянского]. 1796 года. XXIV. НА БРАК ГРАФИНИ ДЕ ЛИТЫ. 1798 года октября [?] дня. XXV. К СОФИИ. На сговор 1791 году. XXVI. КРЕЗОВ ЭРОТ. 1796 году. XXVII. К ЕВТЕРПЕ. На случай посещения к[нязя] П[отемкина] Т[аврического] 1787 году. XXVIII. АНАКРЕОН У ПЕЧКИ. Экспромт во время играния на арфе M[арии] Л[ьвовны] Н[арышкиной] 1795 года. XXIX. ПЧЕЛКА. XXX. ГЕРКУЛЕС. XXXI. ЛЮСИ. Воспитаннице Гра[фини] Штей[нбоковой] 1797 года. XXXII. БОЙ. XXXIII. КУПИДОН. Подражание Анакреоновой 3-й оде. XXXIV. ГОРЮЧИЙ КЛЮЧ. XXXV. К ЖЕНЩИНАМ. Перевод 2-й Анакреоновой оды. XXXVI. СОЛОВЕЙ ВО СНЕ. XXXVII. ВЕНЕРИН СУД. Подражание 40 Анакреоновой оды. XXXVIII. РОЖДЕНИЕ КРАСОТЫ. XXXIX. СКРОМНОСТЬ. XL. ДАР. XLI. ЖЕЛАНИЕ. XLII. ГОСТЮ. На случай посещения автора Пет[ра] Лук[ича] Велья[минова]. XLIII. ДРУГУ. На прогулку в саду Ни[колая] Александровича] Льво[ва] на даче его близ Невск[ого] Монас[тыря]. XLIV. ПАРАШЕ. На любовное искание П[етра] А[ндреевича] Н[илова] П{расковъе] М[ихайловне] Б[акуниной] в Гатчине 1798 года. XLV. БОГАТСТВО. Перевод Анакреоновой 23-й оды. XLVI. ПОРТРЕТ ВАРЮШИ. Вар[варе] Мих[айловне] Бак[униной]. XLVII. ГОРЫ. Молодой графине С[ологуб]у встретившей автора шутя в селе Горах переодевшись в жидовское платье, принесшей ему бекасов 1799 года июля [?] дня. XLVIII. ГОРКИ. На день рождения М[арины] О[сиповны] Нар[ышкиной] в том же году и месяце. XLIX. ВИША. Маленькая деревня г. Жуко[вского], где автор угащиван был. L. МЕЛЬНИК. LI. ПТИЦЕЛОВ. LII. СТРЕЛОК. LIII. ПЕНОЧКА. Сочинена во сне и положена на бумагу в тот же час, как проснулся. LIV. РУССКИЕ ДЕВУШКИ. LV. ПЕСНЬ БАЯРДА. По случаю оперы, игранной перед императором Павлом Первым. LVI. К ВАРЮШЕ. Той же, что на странице 84. LVII. АРФА. Пел[агее] Мих[айловне] Баку[ниной] в 1798 году. LIX. ЦЕПИ. По случаю потери А[нны] М[ихайловны] Б[акуниной] ожерелья во время езды ее на Званку 1797 года. LX. ПРИЗЫВАНИЕ И ЯВЛЕНИЕ ПЛЕНИРЫ. Мечта автора по кончине первой жены его 1794 года. LXI. САФО. Перевод известной 1-й оды славной Сафы. LXII. САФЕ. Изображение горести автора по смерти первой жены его 1794 года июля 15 дня. LXIII. ТОНЧИЮ. Программа для портрета автора, данная сему живописцу 1801 года ноября [?] дня. LXIV. ПИКНИКИ. А[лексея] Петр[овича] Мил[ьгунова] в 1776 году. LXV. РАЗНЫЕ ВИНА или пирушка молодых холостых людей 1782 года. LXVI. ФИЛОСОФЫ ПЬЯНЫЙ И ТРЕЗВЫЙ. Образ мыслей Аристида и Аристипа. LXVII. ЗАЗДРАВНЫЙ ОРЕЛ. Застольная песнь воинов.в 1795 году. LXVIII. ГОЛУБКЕ. Подражание 9-й Анакреоновой оды в 1801 году. LXIX. ЛИЗЕ. Подражание его же 53 оды. LXX. АНАКРЕОНОВО УДОВОЛЬСТВИЕ. Подражание его же 36 оды. LXXI. ХМЕЛЬ. Подражание его же 26 оды. LXXII. МОРЕХОДЕЦ. LXXIII. МАХИ АВЕЛЬ. LXXIV. ГРАФИНЕ Н. [Анне Алексеевне Орловой]. LXXV. ЖИЗНЬ ДЕРЕВЕНСКАЯ. LXXVI. ОХОТНИК. LXXVII. ОБЪЯВЛЕНИЕ ЛЮБВИ. LXXVIII. ПЛАМИДЕ. LXXIX. ВСЕМИЛЕ. LXXX. НИНЕ. Подражательный отрывок 29-й оды Клопштока. LXXXI. КРУЖКА. Застольная песня граждан 1777 года. LXXXII. ГИМН САФЫ ВЕНЕРЕ. Перевод известной второй её оды. LXXXIII. ТИШИНА. В 1801 году на Званке в деревне автора. LXXXIV. Н[аталье]Я[ковлевне] П[люсковой]. LXXXV. ГИТАРА. LXXXVI. ШУТОЧНОЕ ЖЕЛАНИЕ. LXXXVII. БАБОЧКА. LXXXVIII. КУЗНЕЧИК. LXXXIX. ЛЮБУШКЕ. XC. СТАРИК. XCI. ПЛЕННИК. XCII. ФАЛКОНЕТОВ КУПИДОН. XCIII. СВОБОДА. XCIV. НА ПАСТУШИЙ БАЛЕТ. XCV. ВЕНЕЦ БЕССМЕРТИЯ. Какой там молодец проворной, Прекрасный, статный, вспрыскан весь Водой душистой, благовонной, В саду, в цветах между древес, Тебя в беседке обнимает? Толь страстно к сердцу прижимает И огнь с смеющихся пьет роз? И для кого ты так небрежно На голубые взоры нежно Спустила прядь златых волос? Увы! он столько раз слезами Омочит страстную любовь, Как вдруг меж черными волнами, Отплыв далеко от брегов, Себя увидит, проклиная… Так, Пирра, Пирра дорогая! Кто столько легковерным стал, Что век тобой мнит наслаждаться, — Тот должен искренно признаться, Что бурь он в море не видал. О злополучна и несчастна, Безопытная молодежь! Пред кем ты, бывши так прекрасна, Свою, блистая, прелесть льешь? Но если б что меня касалось, Тебе ль, другой ли помечталось, Скажу: бывал я на морях, Терпел и кораблекрушенья; Но днесь, в знак моего спасенья, Висит уж опущен мой флаг. Возьми, египтянка, гитару, Ударь по струнам, восклицай; Исполнясь сладострастна жару, Твоей всех пляской восхищай. Жги души, огнь бросай в сердца От смуглого лица. Неистово, роскошно чувство, Нерв трепет, мление любви, Волшебное зараз искусство Вакханок древних оживи. Жги души, огнь бросай в сердца От смуглого лица. Как ночь — с ланит сверкай зарями, Как вихорь — прах плащом сметай, Как птица — подлетай крылами И в длани с визгом ударяй. Жги души, огнь бросай в сердца От смуглого лица. Под лесом нощию сосновым, При блеске бледныя луны, Топоча по доскам гробовым, Буди сон мертвой тишины. Жги души, огнь бросай в сердца От смуглого лица. Да вопль твой, эвоа! ужасный, Вдали мешаясь с воем псов, Лиет повсюду гулы страшны, А сластолюбию — любовь. Жги души, огнь бросай в сердца От смуглого лица. Нет, стой, прелестница! довольно, Муз скромных больше не страши; Но плавно, важно, благородно, Как русска дева, пропляши. Жги души, огнь бросай в сердца Иbв нежного певца. Бог любви и восхищенья У пчелы похитил сот, И пчелой за то в отмщенье Был ужаленным Эрот. Встрепенувшися, несчастный Крадены, сердясь, соты В розовы уста прекрасны Спрятал юной красоты. «На, — сказал, — мои хищеньи Ты для памяти возьми, И отныне наслажденьи Ты в устах своих храни». С тех пор Хлою дорогую Поцелую лишь когда, Сласть и боль я в сердце злую Ощущаю завсегда. Хлоя, жаля, услаждает, Как пчелиная стрела: Мед и яд в меня вливает И, томя меня, мила. На розу сев, уснула Чечотка под цветком; Едва заря сверкнула Румяным огоньком, Проснулась, встрепенулась. Жемчужинки лежат, Скорлупка развернулась: Вкруг желты крошки спят, Глядят и ожидают Капль сребряной росы, Что им с листков стекают, Как солнечны красы. Самец, прижмясь у ветки, Тихохонько глядит. «Ты мил, — а больше детки, — Чечотка говорит, — Лети и попекися Сыскать им червячков». — С тех пор, покой, простися! Он редко меж цветов. О цвет прекрасный, осыпаем Поутру перловой росой, Зефиром в полдень лобызаем! Открой скорей румянец твой. Ах, нет! — помедль, еще не знаешь Всех тварей тленных ты тщеты: В тот миг, как из пелен проглянешь, Увы! — должна увянуть ты. И ты цветешь не так ли, Хлоя? Не с тем ли родилась на свет, Чтоб всех, прельстя, лишить покоя И скоро потерять свой цвет? Покинь же стебель твой опасный, Укрась, о роза! Хлое грудь; Коль ты цветок из всех прекрасный, На ней блаженнее всех будь. Царицей будь на ней отныне; Украсив грудь, умри на ней: Завидуя твоей судьбине, Захочет смерти всяк твоей. О так! немного дней продлится, Как будешь ты на ней блистать: Благоуханьем огнь родится; По Хлое будет всяк вздыхать. Вздыхай! — пленяй! — тебе Лель страстный Покажет скоро путь. — Но знай: Увеселяя взор прекрасный, Грудь украшай, но сокрывай. А если наглой кто рукою Покой дерзнет твой возмутить, — Вздохнув по мне, спеши иглою Твоей сопернику отмстить. Послал я средь сего листочка Из мелких колец тонку нить, Искусная сия цепочка Удобна грудь твою покрыть. Позволь с нежнейшим дерзновеньем Обнять твою ей шею вкруг; Захочешь — будет украшеньем; Не хочешь — спрячь ее в сундук. Иной ведь на тебя такую Наложит цепь, что — ах! — грузна: Обдумай мысль сию простую, Красавица! — и будь умна. Когда б владел я целым миром, Хотел бы веером сим быть; Всех прохлаждал бы я зефиром И был бы всей вселенной щит; А ты, махаясь, Хлоя, мною, От жара сильного дыша, Как солнце бы цвела красою, Моей быв тенью хороша. Иных веселье убегает, С тобой оно живет всегда: Где разум с красотой блистает, Там не скучают никогда. Являя благородны чувства, Не судишь ты страстей людских; Обняв Науки и Искусства, Воспитываешь чад своих. В таком уединенье скромном Ты так добротами блестишь; Как ангел в храме благовонном, Всем обожать себя велишь. Телесна красота, душевна добродетель, Являют мудрому единую мету. Коль зрит у первой он согласие в чертах, А правду у другой и в мыслях и в делах, — То видит в двух одну прямую красоту, Иль, лучше, образец тех вышних совершенств, По коим красоты и благости содетель Для наслаждений и блаженств Из плоти и духов Образовал богов. Они красот и благ прямых друг в друге зреньем И вечным их собой взаимным наслажденьем Произвели любовь. Сии же существа, прекрасные, благие, Коль суть не вымыслы и не мечты пустые, — То уж, конечно, ты — Одна из гениев, иль ангельских миров, Таланты чьи, дела, ум, тела красоты Приводят дух в восторг, во нежны чувства кровь И в философию и в старость льют любовь. Зима уж миновала: Ни дождь, ни снег нейдет; Земля зеленой стала, Синь воздух, луг цветет. Все взгляд веселый мещет, Жизнь новую все пьет; Ливан по кедрам блещет, На листьях липы мед. Птиц нежных воздыханье Несется сквозь листов; Любовь их, лобызанье Вьет гнезда для птенцов. Шиповый запах с луга Дыхает ночь и день, — Приди ко мне, подруга, Под благовонну тень! Приди плениться пеньем Небес, лесов, полей, Да слухом и виденьем Вкушу красы твоей. О! коль мне твой приятный Любезен тихий вид, А паче, ароматный Как вздох ко мне летит. Скажи, о друг души моей! Под коей миртой ты витаешь? Какой забавит соловей? Где кедр, под коим почиваешь? Когда не знаешь ты сего, Пастушка милая, овечек Гони ты стада твоего На двор, что в роще между речек. Скажи, какой из всех цветов Тебе прекрасней, благовонней? Чтоб не искать меж пастухов Тебя, — и ты б был мной довольней. Как в дом войдешь, во всех восторг Вдохнешь ты там своей красою; Введет царь деву в свой чертог, Украсит ризой золотою. Мне всякий дом без друга пуст. Мой друг прекрасен, млад, умилен; Как на грудях он розы куст, Как виноград, он крепок, силен. Моей младой подруги вид. Всех возвышенней жен, прекрасней. Как горлик на меня он зрит, — В самой невинности всех страстней. Она мила, — тенистый верх И кедр на брачный одр к нам клонит. Он мил, — и нам любовь готовит В траве душистой тьму утех. Сколь милый мой прекрасен! Там, там вон ходит он. Лицем — как месяц ясен; Челом — в зарях Сион. С главы его струятся Волн желтые власы; С венца, как с солнца, зрятся Блистающи красы. Сколь милый мой прекрасен! Взор тих — как голубин; Как арфа, доброгласещ- Как огнь, уста; как крин, Цветут в ланитах розы; — Приятности в чертах, Как май, прогнав морозы, Смеются на холмах. Сколь милый мой прекрасен! Тимпана звучный гром Как с гуслями согласен, Так он со мной во всем* Но где мой друг любезный? Где сердца моего Супруг? Вняв глас мой слезный, Сыщите мне его. Сколь милый мой прекрасен! Пошел он в сад цветов. Но вечер уж ненастен, Рвет розы, знать, с кустов. Ах! нет со мной, — "щите, Все кличьте вы его, Мне душу возвратите, — Умру я без него. Положим на души печать, В сердцах союзом утвердимся, Друг друга будем обожать, В любви своей не пременимся. Любовь сердцам, Как мед, сладка; Любовь душам, Как смерть, крепка. Лишь ревность нам страшна, ужасна, Как пламя яро ада, мрачна. Любовь сердцам, Как мед, сладка; Любовь душам, Как смерть, крепка. Вода не может угасить Взаимна пламени любови, Имением нельзя купить Волненья сладостного крови. Любовь сердцам, Как мед, сладка; Любовь душам, Как смерть, крепка. Лишь ревность нам страшна, ужасна, Как пламя яро ада, мрачна. Любовь сердцам, Как мед, сладка; Любовь душам, Как смерть, крепка. Счастлив, подобится в блаженстве тот богам, Кто близ тебя сидит и по тебе вздыхает, С тобой беседует, тебе внимает сам И сладкою твоей улыбкой тайно тает. Я чувствую тот миг, когда тебя с ним зрю, Тончайший огнь и мраз, из жил текущий в жилы; В восторгах сладостных вся млею, вся горю. Ни слов не нахожу, ни голоса, ни силы. Густая темна мгла мой взор объемлет вкруг, Не слышу ничего, не вижу и не знаю; В оцепенении едва дышу — и вдруг, Лишенна чувств, дрожу, бледнею, — умираю. Достигнул страшный слух ко мне, Что стал ты лжив и лицемерен; В твоей отеческой стране, О льстец! мне сделался неверен. Ты нежности, которы мне Являл любви твоей в огне, Во страсти новой погружаешь; О мне не мнишь, не говоришь, Другой любовь свою даришь, Меня совсем позабываешь. Те речи, те слова в устах, Меня которые ласкали; Те тайны взгляды во очах, Которые меня искали; Те вздохи пламенной любви; Те нежны чувствия в крови; То сердце, что меня любило; Душа, которая жила, Чтоб я душой ее была, — Ах! все, все, все мне изменило! Кого ж на свете почитать За справедливого возможно, Когда и ты уж уверять Меня не постыдился ложно? Ты бог мой был, ты клятву дал, Ты ныне клятву ту попрал. — О льстец! в злых хитростях отменной! Но нет, не клятве сей — Я верила душе твоей, Судивши по своей влюбленной. К несчастию тому, что мне Ты стал толико вероломен, Любви неистовой в огне, Я слышу, до того нескромен, Что, клятвы, славу, честь На жертву не страшась принесть, Все — говорят — сказал подробно, Как мной любим ты страстно был. — Любя, любви кто изменил, В том сердце все на злость способно. А кто один хоть только раз Бессовестен быть смел душею, Тот всякий день, тот всякий час Быть может вечно вреден ею. Так ты, так ты таков-то лют! — Ах нет! — Средь самых тех минут, Когда тебя я ненавижу, Когда тобою скорбь терплю, С тобой я твой порок люблю, В тебе еще все прелесть вижу. Мой свет! коль ты ко мне простыл, Когда тебе угодно стало, Чтоб сердце, кое ты любил, Тебя уж больше не прельщало, — Так в те мне скучные часы, Как зришь уж не во мне красы, Не мне приятностьми лаская, Сидишь с прелестницей своей, Отраду дай душе моей, Меня хоть в мыслях вображая. Представь уста, — отколь любовь Любовными ты пил устами; Представь глаза, — миг каждый вновь Отколь мой жар ты зрел очами; Вообрази тот вид лица, Что всех тебе царей венца И всех приятней был вселенной. — Ах! вид, тот вид уже не сей: Лишенная любви твоей, Я зрю себя всего лишенной. Жалей о мне, — и за любовь Оставленной твоей любезной, — Прошу, не проливай ты кровь, Одной пожертвуй каплей слезной, Поплачь и потужи стеня. Иль хоть обманывай меня, Скажи, что ты нелицемерен, Скажи, — и прекрати злой слух. Дражайший мой любовник, друг! Коль можно, сделайся мне верен. Хотел бы похвалить, но чем начать, не знаю. Как роза, ты нежна, как ангел, хороша; Приятна, как любовь; любезна, как душа; Ты лучше всех похвал — тебя я обожаю. Нарядом мнят придать красавице приятство. Но льзя ль алмазами милей быть дурноте? Прелестнее ты всех в невинной простоте — Теряет на тебе сияние богатство. Лилеи на холмах в груди твоей блистают, Зефиры кроткие во нрав тебе даны, Долинки на щеках — улыбки зарь, весны; На розах уст твоих — соты благоухают. Как по челу власы ты рассыпаешь черны, Румяная заря глядит из темных туч; И понт как голубой пронзает звездный луч, Так сердца глубину провидит взгляд твой скромный. Но я ль, описывать красы твои дерзая, Все прелести твои изобразить хочу? Чем больше я прельщен, тем больше я молчу: Собор в тебе утех, блаженство вижу рая! Как счастлив смертный, кто с тобой проводит время! Счастливее того, кто нравится тебе. В благополучии кого сравню себе, Когда златых оков твоих несть буду бремя? Что начать во утешенье Без возлюбленной моей? Сердце! бодрствуй в сокрушенье. Я увижусь скоро с ней; Мне любезная предстанет В прежней нежности своей, И внимать, как прежде, станет Нежности она моей. Сколько будет разговоров! Сколько радостей прямых! Сколько милых, сладких взоров, Лучше и утех самих! Укротися же, стихия! Подстелися, путь, стопам; Для жены моей младыя Должно быть послушным вам. Так, свирепыми волнами Сколько с нею ни делюсь, Им не век шуметь со льдами, — С нею вечен мой союз. Не страшился б я ввергаться В волны яры для нея, — Но навеки с ней расстаться, Жизнь мне дорога моя. Жизнь утехи и покою! Возвратись опять ко мне; Жить с толь милою женою Рай во всякой стороне; Там веселия сердечны, Сладки, нежны чувствы там; Там блаженствы бесконечны, Лишь приличные богам. Являл недавно сладкий сон Пенея мне долину злачну, Я зрел сквозь дебрь древес прозрачну: Играл на скрипке Аполлон. Вблизи его эротов тьма, Все дутики, все краснощеки, Крылаты, белы, чернооки, И нимф прекрасных кутерьма Плясала под свирельми их; Все обнимались друг со другом, И все, резвясь, вертелись кругом, В восторге был я, зря на них! Хотел, чтоб сих любви божков, Харит толь милых видеть в яве; Но что? — в твоей простой забаве, С семьей твоей, — я зрю их, Львов. Что за призраки прелестны, Легки, светлы существа, Сонм эфирный, сонм небесный, Тени, лица божества, В неописанном восторге Мой лелеют, нежат дух? Не богов ли я в чертоге? — Прав ты, прав ты, Шведенбург! Вижу холм под облаками, Озлащаемый лучом, Осеняемый древами, Ожурчаемый ключом; Средь сребристых вод и брегу Лебедей, детей зрю вкруг; Вижу всю эдемску негу. — Прав ты, прав ты, Шведенбург! Слышу: дышит повсеместно, Порхает вкруг роз Зефир, Улыбается прелестно Красота от звуков лир; Душ невинных разговоры, Как гармония, вокруг, Как зари, их светят взоры; — Прав ты, прав ты, Шведенбург! Дремлет злоба с мрачным свойством, Спит, нахмурясь, бранный жар; Мир, объемляся с спокойством, Пьют божественный нектар; Духи вверх и вниз шурмуют, Хороводы вьются вкруг, С дружбою любовь ликуют. — Прав ты, прав ты, Шведенбург! Прав ты, что воображеньем Мог сих таинств доходить, Что мы с плоти отверженьем Будем с ангелами жить. Ах! коль ложно это чувство, Наш бессилен смертен дух, — Не творило б див искусство. — Прав ты, прав ты, Шведенбург! Не могли б мы возвышаться И к понятию духов, Их блаженством утешаться На земли, средь облаков; Днесь их разность в том лишь с нами, Что наш связан с телом дух, — Будем, будем мы богами! Прав ты, прав ты, Шведенбург! Се девы милые, что мой склоняют дух К себе умом, красой и сердца воспитаньем; Любя их каждую, равно всех любишь вдруг Под добродетели святым сияньем. Важна и весела улыбкой та своей, Другая кротких чувств и в робости любима, Пленяет третия огнем своих очей, — От ангелов стрела неизбежима. Златое яблоко прекраснейшей из них Быв должен подарить, я б разделил на части. Иль старшая возьми, уверен, что одних Ревнивых склонен дух отмщенья к страсти. Взор Лизы, как эфир: светла ее душа. Взор Веры, Паши черн, как скромна ночь с звездами. Амур и Гименей! бегите к ним спеша: Приятности вовек жить будут с вами. Блаженна та жена, которая из круга Уклоншись роскоши, как бы звезда в тени, В содружестве сестры, в объятии супруга Проводит в тишине благословенны дни! Под севером седым ни мраз, ни вихрь, ни вьюга Не ужасают их; но, лилиям они Подобно сплетшимся среди тениста луга, Лишь непорочности своей цветут в сени. Не в силах возмутить спокойства их шум града, Ни прихоти богатств, ни зависть, ни досада; Но, быв довольными они своей судьбой, Не ищут на земле благ рая, Альдорада; Но совесть чистая и небо им награда. Почтенная Ш....! Ты зришь здесь образ свой. Князь-Гром имел Умилу, Прекрасну, нежну дочь. Очей прелестных силу Кто зрел, тлел день и ночь. У этого ж князь-Грома Был щитоносец Луч. С геройством грудь знакома Не ужасалась туч; Но князю он услужен, В опасностях с ним был, И князь ему тож дружен, Его за сына чтил. Сосед тогда княжною Пленился Ветер-хан, С влюбленною душою Простер ко браку длань. Нужна была князь-Грому Соседа Ветра мочь, Любовнику такому И обещал он дочь. Нельзя тут было силе Противиться никак: Пришло сказать Умиле, Хоть не по сердцу, — так! Души волненья страстной Не мог тут Луч сносить, За сердце он прекрасной Умилы хочет мстить. Но в рыцари как небом Он не был посвящен, Сражаться Ветра с ревом Природой не рожден, — То, чтоб отцу любезной Ничем не согрубить, Решился огнь свой нежной В туманах, в мраках скрыть. Не умел я притворяться, На святого походить, Важным саном надуваться, И философа брать вид; Я любил чистосердечье, Думал нравиться лишь им, Ум и сердце человечье Были гением моим. Если я блистал восторгом, С струн моих огонь летел — Не собой блистал я — богом; Вне себя я бога пел. Если звуки посвящались Лиры моея царям, — Добродетельми казались Мне они равны богам. Если за победы громки Я венцы сплетал вождям, — Думал перелить в потомки Души их и их детям. Если где вельможам властным Смел я правду брякнуть вслух, — Мнил быть сердцем беспристрастным Им, царю, отчизне друг. Если ж я и суетою Сам был света обольщен, — Признаюся, красотою Быв плененным, пел и жен. Словом: жег любви коль пламень, Падал я, вставал в мой век. Брось, мудрец! на гроб мой камень, Если ты не человек. Развернулась лишь лилея И на солнце стала зреть; Улыбнулася, алея, Только роза, — ссекла смерть. Будто мраморна царица На супружней вые зрится. Стонет матерь, стонет свет: Нет, ах! Лизы, Лизы нет! Плачет добрая царица: Рок у ней злой дщерь унес; Как роса, огнем струится На ланитах капля слез, Скорбь души изображая. Дщерь бездушну лобызая, Стонет матерь, стонет свет: Нет, ах! Лизы, Лизы нет! В одиночестве, в разлуке, Как супруга нет со мной, Кто мне в горести и скуке Собеседник будет мой? Чей мне взор и лепетанье Вспомнит ангелов витанье? — Стонет матерь, стонет свет: Нет, ах! Лизы, Лизы нет! Кто царя во дни унывны Взглядом милым озарит; Руки распростря невинны, Взять на лоно приманит? Ах! кто бранному герою Детской честь отдаст игрою? Стонет матерь, стонет свет: Нет, ах! Лизы, Лизы нет! Тяжко бремя кто короны Будет нашей облегчать? Под порфирой духа стоны Упованьем услаждать? Без надежды наслажденья Целый свет не награжденье. Стонет матерь, стонет свет: Нет, ах! Лизы, Лизы нет! Прочь и скипетр, и держава, И блестящий дворский сонм! Суета и царска слава, Если смерть грозит серпом, Так царица возглашала И утехам не внимала. Стонет матерь, стонет свет: Нет, ах! Лизы, Лизы нет! Но меж ей и меж супруга Стоя плачуща, Любовь Лобызанием друг друга Утоляет смутну кровь. Весь народ, им благ радея, Просит: кроткая лилея! Райский крин! благоухай! Новые плоды нам дай. Среди плетеныя, шиповыя ограды, Под тенью лип, дубов, Между сирен и розовых кустов Дом благодатныя, неблазныя Добрады, Богини всякого добра, Царицы тьмы щедрот, В полугоре стоит и вдаль чрез дол с высот Блестит из мрамора столпами; А перед ними, как сребра С уступами гора, Шумящий водоскат, жемчужными струями Сверкая, сыплется в реку И прогоняет дев. задумчивых тоску. Здесь возвышается алтарь творцу вселенной И обелисков ряд несется к небесам Царям, Вождям, Друзьям, Вкруг благовонием вседневно окуренной; А тут пестреются различныя цветы, Для вящей сада красоты В узорчатых грядах, Как будто на коврах, Между извилистых, златых тропин, песчаных, По коим ходит лик небесных валк избранных. На месте сем Добрада в обществе своем, Во сельской простоте, но божеству приличной, Во знойный день, В вечерний час обычной, Под солнцем рощи как кидают длинну тень, И от очей за ним черепокожна чуда, Ползуща среди звезд, не зрима ниоткуда, Алеют воды, горы и леса, И в золоте горят багряном небеса; Шум тварей тише становится, И легкий порхает Зефир, Рой насекомых, чуть вдали жужжа, толпится, И клонится к дремоте мир, — Воссевши на скамье муравчатой, дернистой, Богиня воздух черплет чистой И смотрит на свои утучненны стада, Идущи тяжело с мычаньем из долины; Иль зрит средь озера стеклянные равнины, Как тихо тянется за лебедем бразда; Иль слушает, склонясь, преливистые трели, Как из-за рощи к ней Доходят голоса пастушеской свирели; Иль громкой соловей Как торжество своей Любови страстной воспевает, Отрывисто звучит, За громом гром катит, И всю себя внимать природу заставляет; Потом же, утомясь, Свой тише, тише глас Как бы степенно ниспускает И, сладостно стеня, в восторге умолкает. А иногда молву Вкруг слышит по лесам богиня птиц безгнездных, Как чад своих любезных, Оне к себе зовут: ау, ау, ау! От скучных стонов сих склоня свою главу, Подчас задумчиво сидит, Молчит; А эхо тож: ау, ау! Бесперерывно повторяет, Добраде сердце раздирает. Она вздыхает, Ток слезный проливает И бывши бедствия и Лизу воспоминает, Что в майский светлый, юный день Недавно скрылася во смертну тень, Ее, отца и мать оставивши в печали; Или грустит, Печальный кажет вид, Отсутственну из дали Любезну дочь свою к себе всечасно ждет И заунывну песнь так про себя поет: Богиней я слыву; Нейдут заботы прочь; Тебя к себе зову, Приди, любезна дочь! Ау, ау, ау! Весна цветит траву, Зимы исчезла мочь. Тебя к себе зову, Приди, любезна дочь! Ау, ау, ау! Но чувств как таковых умильных насладится, Объемлет на одре богиню сладкий сон; А Дажь-бог, сшед с небес, к ней стражем становится И осеняет звезд щитом. Валкала лик тогда под арфой тихоструйной, Как шепчущий камыш морской или ручей В ветреноватый час, час лунной, Отвсюду ей Во слух гармонию лиет, Дреманье и покой на вежды мглу ведет. О духи всемирны! Крыле вы эфирны Прострите над ней; Струися, ручей, Дремоты приятной! Душе благодатной, Чистой во всем, Зрися рай сном. Над злачным садом сим Добрады Востока днесь златится дверь: Уж не предвестье ль то отрады? Не возвратится ли к ней дщерь Из дальних, чуждых стран, из области супруга? Не скажешь ли о том что, Палемон, нам ты? Я, я скажу: моя подруга, Здесь рвавши на заре цветы На пояс, на венец, и, как их соплетала, Тихонько на ушко, Чтоб не подслушал кто, Мне так шептала: «Сегодня праздник у Добрады, Приехала к ней дочь». — Я вмиг украдкой прочь Убегла от сестер, Чтобы и мне, в ее пример, Украсить мой наряд и в день такой приятный, Толь светлый, милый, благодатный, Усердья моего всех больше показать. Как будут дочь и мать Себя взаимно обнимать И сладку меж собой семейну жизнь вкушать! Как! уж приехала к нам гостья ожиданна? О радость сердцу несказанна! О душ ей преданных восторг! Здорову ли ее принес обратно бог? Цветет ли красота ее, цвела как прежде, И, вечно чтоб с ней жить, быть можем ли в надежде? Как на отечество свое она глядит, На мать, на братьев, сестр? В беседах говорит Своим ли языком? Спросила ли о ком? Узнала ли друзей и те места природны, Где развивалися красы порфирородны И улыбалась в ней младенческа душа? Все так же хороша. Не разнится ни в чем весенних дней с зарею. С середнею своей и младшею сестрою Приветлива, скромна и ласкова во всем, Всечасно мать лобзает; А мать ее Объемлет, к сердцу прижимает И, на лице явя веселие свое, Разлуку забывает. Природа с них берет другой повсюду вид И вкруг торжественно сияньем все блестит. Там горы, там леса играют, Там рыбы вверх из вод как бы взлетают, Сверкая перьем, чешуей. Повсюду, словом, все восторг являет свой. Прекрасны девы хороводом И пляшут и поют, ее живяся взором. О как обитель Добрады цветет! Всякой в ней житель Блаженно живет; Счастливо, приятно, Зрит как обратно Прибывшу к ней дщерь. Нам рай здесь теперь! И о житье она своем За тридевять земель, заморском, рассказала Тебе и всем? Подробно, все, с начала И даже до конца, Как встречена была от матери, отца Супруга своего, и от всего народа; И как от хоровода Всех тамошних каких-то муз По-тамошнему пет ей был усердный гимн. Я вытвердить его успела наизусть, И языком своим, Коль Дафнис согласится Со мною потрудиться, Всем сердцем порадеть, То можем мы его вдвоем здесь и пропеть. Зачни лишь, Дафна, ты; а я к тебе пристану И вторить стану. «Вейся, вейся, ветвь цветуща, Блеск златым венцом дающа, Из чужого небосклона Принесенна к нам на лоно, И с сладчайшими плодами Зеленей всегда листами!» «Вейся, вейся, ветвь цветуща, К небесам главу несуща! И, дни, бурные зимою, Не касайтесь, к ней косою!» Когда в чужом ее так славили народе, То стыдно будет нам, Коль в собственном своем отечестве и роде Мы воли не дадим сердцам И, чувств своих к отраде, Сегодня торжества не изъявим Добраде. Поди, о Дафнис! поскорей, И пред алтарь ты к ней Сзови всех пастухов с селениев окружных. Участников ее щедрот, Да в восклицаниях содружных. Пускай и весь народ За здравие Добрады, За всех ее родных Творцу моленье льет И восхищенных чувств своих Являет радость и прохлады. О боже! зри Мольбы сердечны: С высот простри Дни счастья вечны И всяких зол Избавь Добраду; Царя, престол Прими в ограду И нас храни, Дай светлы дни. Ты от смерти воскресила И из праха нас взяла, Воспитала, воскормила, Просвещение дала. О Добрада благодатна! Коль жизнь подданных приятна, Где так царствуют цари! Сирых благодарность зри. Ты наш разум озарила И украсила наш нрав, Всем искусствам научила, Вместо матери нам став. О Добрада благодатна! Коль жизнь подданных приятна, Где так царствуют цари! Дев днесь благодарность зри. Ты нас дланию покрыла, Даровала нам покой, Жизнь несчастну прекратила Щедрою твоей рукой. О Добрада благодатна! Коль жизнь подданных приятна, Где так царствуют цари! Вдов днесь благодарность зри. Ты искусством наделила, Нам познания дала: Прясть и ткать нас научила, Пользу общую ввела. О Добрада благодатна! Коль жизнь подданных приятна, Где так царствуют цари! Муз днесь благодарность зри. Ты нам милости являешь И щедротами даришь; Всех ласкаешь, угощаешь, По достоинствам нас чтишь. О Добрада благодатна! Коль жизнь подданных приятна, Где так царствуют цари! Общу благодарность зри. Но зрите, как сия божественна царица Скромна и все добро лишь для добра творит. Хотя сияет всем, как бы небес зарница, — Но взор прозрачная тончица Ее, как легкий облак, тмит, Когда ей аромат с полсвета душ горит. Победительница смертных, Не имея сил терпеть Красоты побед несметных, Поразила Майну — смерть. Возрыдали вкруг эроты, Всплакал, возрыдал и я; Музы, зря на мрачны ноты, Пели гимн ей, — и моя Горесть повторяла лира. Убежала радость прочь, Прелести сокрылись мира, Тишина и черна ночь Скутали мой дом в запоны. От земли и от небес Слышны эха только стоны; Плачем мы — и плачет лес; Воем мы — и воют горы. Плач сей был бы без конца, Если б алый луч Авроры, Бог, что светит муз в сердца, Не предстал и мне сияньем Не влиял утехи в грудь. «Помяни, — рек, — возлияньем Доблесть — и покоен будь». — Взял я урну и росами Чистыми, будто кристалл, Полну наточил слезами, Гроб облив, поцеловал. — И из праха возникают Се три розы, сплетшись в куст, Веселят, благоухают, Разгоняют мрачну грусть. Когда земны оставишь царствы, Пойдешь в Эдем, иль Элизей, Харон вопросит иль мытарствы Из жизни подорожной сей, — Поэтов можешь одобренья В альбауме твоем явить, Духам отдав их для прочтенья, Пашпорт твой ими заменить. По них тебя узнают тени, Кто ты и в свете как жила; Твои все чувства, помышленьи Раскроются, как солнцем мгла. Тогда ты можешь оправдаться И, ах! — иль обвиненной быть, В путь правый, левый провождаться, Святой иль окаянной слыть. Тогда черта, взгляд, вздох, цвет, слово Сей книги затшсной в листах Духовно примут тело ново И обличат тебя в делах, Во всех часах твоих, мгновеньях; Ты станешь на суде нагой, В поступках, мыслях и движеньях Мрак самый будет послух твой. Поэт, тебя превозносивший, Прямым заговорит лицом, Порок иль добродетель чтивший Своим возопиет листом. Лист желтый, например, надменность Явит, что гордо ты жила; На синем — скупость вскрикнет, ревность, Что ты соперниц враг была; На сребряном — вструбит богатство, Что ты в свой век прельщалась им; На темном — зашипит лукавство, Что в грудь вилась друзьям твоим; На алом — засмеется радость, Что весело любила жить; На розовом — воспляшет младость, Что с ней хотела век свой длить; На глянцоватом — самолюбье Улыбкою своей даст знать, Что было зеркало орудье Красот твоих, дабы прельщать; Надежда на листках зеленых Шепнет о всех твоих мечтах; На сереньких листках смиренных Печаль завоет во слезах. Но гений, благ твоих свидетель, На белых листьях в блеске слов Покажет веру, добродетель И беспорочную любовь. Когда делящая часы небес планета, К нам возвращался, приходит жить с Тельцом, — От пламенных рогов щедрота льется света, Мир облекается и блеском, и теплом. Не только лишь земля с наружности одета, Цветами дол пестрит и кроет злаком холм, Но и в безжизненной внутрь влажности нагрета, Плодотворительным чреватеет лучом И сими нас дарит, другими ли плодами. Подобна солнцу ты меж красными женами, Очей твоих лучом пронзая сердце мне, И помыслы родишь и словеса любовны, — Но ах! они к тебе колико ни наклонны, В цветущей не живал я никогда весне. Находятся с таким в природе твари зреньем, Что быстро свой взносить на солнце могут взор; Но суть и те, кому луч вреден удареньем; То под вечер они выходят лишь из нор. Иные ж некаким безумным вожделеньем И на огонь летят, красот в нем зря собор; Но лишь касаются, сгорают мановеньем. И я, бедняк, сих толп и образ и позор! Бессилен будучи сносить лучи светила, Которым я прельщен, ни тени, коя б скрыла Меня где от него, ни места я не зрю, — Но с потупленными, слезящими очами Влекусь чрез силу зреть на солнце меж женами, Не мысля, ах! о том, хоть ею и сгорю. Задумчиво, один, широкими шагами Хожу и меряю пустых пространства мест; Очами мрачными смотрю перед ногами, Не зрится ль на песке где человечий след. Увы! я помощи себе между людями Не вижу, не ищу, как лишь оставить свет; Веселье коль прошло, грусть обладает нами, Зол внутренних печать на взорах всякий чтет. И, мнится, мне кричат долины, реки, холмы, — Каким огнем мой дух и чувствия жегомы И от дражайших глаз что взор скрывает мой; Но нет пустынь таких, ни дебрей мрачных, дальних, Куда любовь моя в мечтах моих печальных Не приходила бы беседовать со мной. Луч шумящий, водометный! Свыше сыплюща роса! Где в тени в день знойный,' летний Совершенная краса, Раскидав по дерну члены И сквозясь меж струй, ветвей, Сном объята, в виде пены, Взгляд влекла души моей; Где на зыблющу склонялись Лилии блестящу грудь, Зарь их розы уст касались И желали к ним прильнуть; Воздух свежестью своею Ей спешил благоухать; Травки, смятые под нею, Не хотели восставать; Где я очи голубые Небесам подобно зрел, С коих стрелы огневые В грудь бросал мне злобный Лель, О места, места священны! Хоть лишен я вас судьбой, Но прелестны вы, волшебны И столь милы мне собой, Что поднесь о вас вздыхаю И забыть никак не мог, С жалобой напоминаю: Мой последний слышьте вздох. Лиза голову чесала Скромно гребнем золотым; Взявши волос, привязала К красотам меня своим. Быв окован цепью нежной, Я шутил — прервать хотел; Попытался — и железной Тверже цепь сию нашел. С самой той поры я в скуке, В тяжком плене нахожусь: Не могу уж быть в разлуке, Волоском за ней влекусь. И лишь тем я облегчаюсь, Успокоиваю грусть, Что к ней ближе прививаюсь И касаюсь сладких уст. Блещет Аттика женами; Всех Аспазия милей: Черными очей огнями, Грудью пенною своей Удивляючи Афины, Превосходит всех собой; Взоры орли, души львины Жжет, как солнце, красотой. Резвятся вокруг утехи, Улыбается любовь, Неги, радости и смехи Плетеницы из цветов На героев налагают И влекут сердца к ней в плен; Мудрецы по ней вздыхают, И Перикл в нее влюблен. Угождают ей науки, Дань художества дают; Мусикийски сдадки звуки В взгляды томность ей лиют. Она чувствует, вздыхает, Нежная видна душа, — И сама того не знает, Чем всех больше хороша. Зависть с злобой, содружася, Смотрят косо на нее, С черной клеветой свияся, Уподобяся змее, Тонкие кидают жалы И винят в хуле богов. Уж Перикла силы малы Быть щитом ей от врагов. Уж ведется всенародно Пред судей она на суд; Злы молвы о ней свободно Уж не шепчут — вопиют, Уж собранье заседало, Уж архонты все в очках, Но сняла лишь покрывало — Пал пред ней Ареопаг! Милый незабудка цветик! Видишь, друг мой, я, стеня, Еду от тебя, мой светик, — Не забудь меня. Встретишься ль где с розой нежной, Иль лилеей взор пленя, — В самой страсти неизбежной Не забудь меня. Ручейком ли где журчащим Зной омоешь летня дня, — И в жемчуге вод шумящих Не забудь меня. Ветерок ли где порханьем Кликнет, в тень тебя маня, — И под уст его дыханьем Не забудь меня. Синичка весення! Чиликать престань: Во время осенне Зяблику дань Ты платишь, и таешь, Вздыхаешь, вздыхаешь, вздыхаешь. Любить всем в природе Судьбой суждено, Но в птичьем народе, Ах! нужно одно, Что, если пылаешь, Вздыхаешь, вздыхаешь, вздыхаешь, — То помни, что лето Тотчас протечет; Что сердце, нагрето Лишь страстью, поет; Но хлад как встречаешь, Вздыхаешь, вздыхаешь, вздыхаешь. Так выбери ж птичку Такую себе, И в осень синичку, Чтоб жала к себе И хладу не знала, Вздыхала, вздыхала, вздыхала. Что ты заводишь песню военну Флейте подобно, милый снигирь? С кем мы пойдем войной на Гиенну? Кто теперь вождь наш? Кто богатырь? Сильный где, храбрый, быстрый Суворов? Северны громы в гробе лежат. Кто перед ратью будет, пылая, Ездить на кляче, есть сухари; В стуже и в зное меч закаляя, Спать на соломе, бдеть до зари; Тысячи воинств, стен и затворов, С горстью россиян все побеждать? Быть везде первым в мужестве строгом, Шутками зависть, злобу штыком, Рок низлагать молитвой и богом, Скиптры давая, зваться рабом, Доблестей быв страдалец единых, Жить для царей, себя изнурять? Нет теперь мужа в свете столь славна: Полно петь песню военну, снигирь! Бранна музыка днесь не забавна, Слышен отвсюду томный вой лир; Львинова сердца, крыльев орлиных Нет уже с нами! — что воевать? Необычайным я пареньем От тленна мира отделюсь, С душой бессмертною и пеньем, Как лебедь, в воздух поднимусь. В двояком образе нетленный, Не задержусь в вратах мытарств;, Над завистью превознесенный, Оставлю под собой блеск царств. Да, так! Хоть родом я не славен, Но, будучи любимец муз, Другим вельможам я не равен И самой смертью предпочтусь. Не заключит меня гробница, Средь звезд не превращусь я в прах; Но, будто некая цевница, С небес раздамся в голосах. И се уж кожа, зрю, перната Вкруг стан обтягивает мой; Пух на груди, спина крылата, Лебяжьей лоснюсь белизной. Лечу, парю — и под собою Моря, леса, мир вижу весь; Как холм, он высится главою, Чтобы услышать богу песнь. С Курильских островов до Буга, От Белых до Каспийских, вод Народы, света с полукруга, Составившие россов род, Со временем о мне узнают: Славяне, гунны, скифы, чудь, — И все, что бранью днесь пылают, Покажут перстом — и рекут: «Вот тот летит, что, строя лиру, Языком сердца говорил И, проповедуя мир миру, Себя всех счастьем веселил». — Прочь с пышным, славным погребеньем, Друзья мои! Хор муз, не пой! Супруга! облекись терпеньем! Над мнимым мертвецом не вой. Блажен, кто менее зависит от людей, Свободен от долгов и от хлопот приказных, Не ищет при дворе ни злата, ни честей И чужд сует разнообразных! Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть, С пространства в тесноту, с свободы за затворы, Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть И пред вельможей пышны взоры? Возможно ли сравнять что с вольностью златой, С уединением и тишиной на Званке? Довольство, здравие, согласие с женой, Покой мне нужен — дней в останке. Восстав от сна, взвожу на небо скромный взор; Мой утреннюет дух правителю вселенной; Благодарю, что вновь чудес, красот позор Открыл мне в жизни толь блаженной. Пройдя минувшую и не нашедши в ней, Чтоб черная змия мне сердце угрызала, О! коль доволен я, оставил что людей И честолюбия избег от жала! Дыша невинностью, пью воздух, влагу рос, Зрю на багрянец зарь, на солнце восходяще, Ищу красивых мест между лилей и роз, Средь сада храм жезлом чертяще. Иль, накормя моих пшеницей голубей, Смотрю над чашей вод, как вьют под небом круги; На разноперых птиц, поющих средь сетей, На кроющих, как снегом, луги. Пастушьего вблизи внимаю рога зов, Вдали тетеревей глухое токованье, Барашков в воздухе, в кустах свист соловьев, Рев крав, гром жолн и коней ржанье. На кровле ж зазвенит как ласточка, и пар Повеет с дома мне манжурской иль левантской, Иду за круглый стол: и тут-то раздобар О снах, молве градской, крестьянской; О славных подвигах великих тех мужей, Чьи в рамах по стенам златых блистают лицы Для вспоминанья их деяний, славных дней, И для прикрас моей светлицы. В которой поутру иль ввечеру порой Дивлюся в «Вестнике», в газетах иль журналах Россиян храбрости, как всяк из них герой, Где есть Суворов в генералах! В которой к госпоже, для похвалы гостей, Приносят разные полотна, сукна, ткани, Узорны образцы салфеток, скатертей, Ковров и кружев, и вязани. Где с скотен, пчельников, и с птичен, и прудов То в масле, то в сотах зрю злато под ветвями, То пурпур в ягодах, то бархат-пух грибов, Сребро, трепещуще лещами. В которой, обозрев больных в больнице, врач Приходит доносить о их вреде, здоровье, Прося на пищу им: тем с поливкой калач, А тем в лекарствица снадобье. Где также иногда по биркам, по костям Усатый староста иль скопидом брюхатой, Дают отчет казне, и хлебу, и вещам, С улыбкой часто плутоватой. И где, случается, художники млады Работы кажут их на древе, на холстине И получают в дар подачи за труды, А в час и денег по полтине. И где до ужина, чтобы прогнать как сон, В задоре иногда, в игры зело горячи Играем в карты мы, в ерошки, в фараон, По грошу в долг и без отдачи. Оттуда прихожу в святилище я муз, И с Флакком, Пиндаром, богов восседши в пире, К царям, к друзьям моим, иль к небу возношусь, Иль славлю сельску жизнь на лире. Иль в зеркало времен, качая головой, На страсти, на дела зрю древних, новых веков, Не видя ничего, кроме любви одной К себе и драки человеков. Все суета сует! я, воздыхая, мню, Но, бросив взор на блеск светила полудневна, О, коль прекрасен мир! Что ж дух мой бременю? Творцом содержится вселенна. Да будет на земли и в небесах его Единого во всем все действующа воля! Он видит глубину всю сердца моего, И строится моя им доля. Дворовых между тем, крестьянских рой детей Сбираются ко мне не для какой науки, А взять по нескольку баранок, кренделей, Чтобы во мне не зрели буки. Письмоводитель мой тут должен на моих Бумагах мараных, пастух как на овечках, Репейник вычищать, — хоть мыслей нет больших, Блестят и жучки в епанечках. Бьет полдня час, рабы служить к столу бегут; Идет за трапезу гостей хозяйка с хором. Я озреваю стол — и вижу разных блюд Цветник, поставленный узором. Багряна ветчина, зелены щи с желтком, Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны, Что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером Там щука пестрая — прекрасны! Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус; Но не обилием иль чуждых стран приправой, А что опрятно все и представляет Русь; Припас домашний, свежий, здравой. Когда же мы донских и крымских кубки вин, И липца, воронка и чернопенна пива Запустим несколько в румяный лоб хмелин, — Беседа за сластьми шутлива. Но молча вдруг встаем: бьет, искрами горя, Древ русских сладкий сок до подвенечных бревен; За здравье с громом пьем любезного царя, Цариц, царевичей, царевен. Тут кофе два глотка; схрапну минут пяток; Там в шахматы, в шары иль из лука стрелами, Пернатый к потолку лаптой мечу леток И тешусь разными играми. Иль из кристальных вод, купален, между древ, От солнца, от людей под скромным осененьем, Там внемлю юношей, а здесь плесканье дев, С душевным неким восхищеньем. Иль в стекла оптики картинные места Смотрю моих усадьб; на свитках грады, царства, Моря, леса, — лежит вся мира красота В глазах, искусств через коварства. Иль в мрачном фонаре любуюсь, звезды зря Бегущи в тишине по синю волн стремленью: Так солнцы в воздухе, я мню, текут, горя, Премудрости ко прославленью. Иль смотрим, как вода с плотины с ревом льет И, движа машину, древа на доски делит; Как сквозь чугунных пар столпов на воздух бьет, Клокоча, огнь, толчет и мелет. Иль любопытны, как бумажны руны волн В лотки сквозь игл, колес, подобно снегу, льются В пушистых локонах, и тьмы вдруг веретен Марииной рукой прядутся. Иль как на лен, на шелк, цвет, пестрота и лоск — Все прелести, красы берутся с поль царицы; Сталь жесткая, глядим, как мягкий, алый воск, Куется в бердыши милицы. И сельских ратники как, царства став щитом, Бегут с стремлением в строй во рыцарском убранстве, «За веру, за царя, мы, — говорят, — помрем, Чем у французов быть в подданстве». — Иль в лодке вдоль реки, по брегу пеш, верхом Качусь на дрожках я соседей с вереницей; То рыбу удами, то дичь громим свинцом, То зайцев ловим псов станицей. Иль, стоя, внемлем шум зеленых, черных волн, Как дерн бугрит соха, злак трав падет косами, Серпами злато нив, — и, ароматов полн, Порхает ветр меж нимф рядами. Иль смотрим, как бежит под черной тучей тень По копнам, по снопам, коврам желто-зеленым И сходит солнышко на нижнюю степень К холмам и рощам сине-темным. Иль, утомясь, идем скирдов, дубов под сень; На бреге Волхова разводим огнь дымистый; Глядим, как на воду ложится красный день, И пьем под небом чай душистый. Забавно! в тьме челнов с сетьми как рыбаки, Ленивым строем плыв, страшат тварь влаги стуком; Как парусы суда и лямкой бурлаки Влекут одним под песнью духом. Прекрасно! тихие, отлогие брега И редки холмики, селений мелких полны, Как, полосаты их клоня поля, луга Стоят над током струй безмолвны. Приятно! как вдали сверкает луч с косы И эхо за лесом под мглой гамит народа, Жнецов поющих, жниц полк идет с полосы, Когда мы едем из похода. Стекл заревом горит мой храмовидный дом, На гору желтый всход меж роз осиявая, Где встречу водомет шумит лучей дождем, Звучит музыка духовая. Из жерл чугунных гром по праздникам ревет; Под звездном молний, под светлыми древами Толпа крестьян, их жен вино и пиво пьет, Поет и пляшет под гудками. Но скучит как сия забава сельска нам, Внутрь дома тешимся столиц увеселеньем; Велим талантами родных своих детям Блистать: музыкой, пляской, пеньем. Амурчиков, харит плетень, иль хоровод, Заняв у Талии игру и Терпсихоры, Цветочные венки пастух пастушке вьет, — А мы на них и пялим взоры. Там с арфы звучныя порывный в души гром, Здесь тихогрома с струн смягченны, плавны тоны Бегут, — и в естестве согласия во всем Дают нам чувствовать законы. Но нет как праздника, и в будни я один, — На возвышении сидя столпов перильных, При гуслях под вечер, челом моих седин Склонясь, ношусь в мечтах умильных; Чего в мой дремлющий тогда не входит ум? Мимолетящи суть все времени мечтаньи: Проходят годы, дни, рев морь и бурей шум И всех зефиров повеваньи. Ах! где ж, ищу я вкруг, минувший красный день? Победы слава где, лучи Екатерины? Где Павловы дела? — Сокрылось солнце, — тень!.. Кто весть и впредь полет орлиный? Вид лета красного нам Александров век: Он сердцем нежных лир удобен двигать струны; Блаженствовал под ним в спокойстве человек, Но мещет днесь и он перуны. Умолкнут ли они? — Сие лишь знает тот, Который к одному концу все правит сферы; Он перстом их своим, как строй какой, ведет, Ко благу общему склоняя меры. Он корни помыслов, он зрит полет всех мечт И поглумляется безумству человеков: Тех освещает мрак, тех помрачает свет И днешних, и грядущих веков. Грудь россов утвердил, как стену, он в отпор Темиру новому под Пультуском, Прейсш-лау; Младых вождей расцвел победами там взор, А скрыл орла седого славу. Так самых светлых звезд блеск меркнет от нощей. Что жизнь ничтожная? Моя скудельна лира! Увы! и даже прах спахнет моих костей Сатурн крылами с тленна мира. Разрушится сей дом, засохнет бор и сад, Не воспомянется нигде и имя Званки; Но сов, сычей из дупл огне-зеленый взгляд И разве дым сверкнет с землянки. Иль нет, Евгений! ты, быв некогда моих Свидетель песен здесь, взойдешь на холм тот страшный, Который тощих недр и сводов внутрь своих Вождя, волхва, гроб кроет мрачный. От коего, как гром катается над ним, С булатных ржавых врат и збруи медной гулы Так слышны под землей, как грохотом глухим, В лесах трясясь, звучат стрел тулы. Так, разве ты, отец! святым твоим жезлом Ударив об доски, заросши мхом, железны, И свитых вкруг моей могилы змей гнездом Прогонишь — бледну зависть — в бездны. Не зря на колесо веселых, мрачных дней, На возвышение, на пониженье счастья, Единой правдою меня в умах людей Чрез Клии воскресишь согласья. Так, в мраке вечности она своей трубой Удобна лишь явить то место, где отзывы От лиры моея шумящею рекой Неслись чрез холмы, долы, нивы. Ты слышал их, — и ты, будя твоим пером Потомков ото сна, близь севера столицы, Шепнешь вслух страннику, вдали как тихий гром: «Здесь бога жил певец, — Фелицы». Что вы, аркадские утехи, Темпейский дол, гесперский сад, Цитерски резвости и смехи И скрытых тысячи прохлад Средь рощ и средь пещер тенистых, Между цветов и токов чистых — Пред тем, где Аристипп * живет? Что вы? — Дом полн его довольством, Свободой, тишиной, спокойством, И всех блаженств он чашу пьет! Жизнь мудрого — жизнь наслажденья Всем тем, природа что дает. Не спать в свой век и с попеченья Не чахнуть, коль богатства нет; Знать малым пробавляться скромно, Жить с беззаконными законно; Чтить доблесть, не любить порок, Со всеми и всегда ужиться, Но только с добрыми дружиться, — Вот в чем был Аристиппов толк! Взгляните ж на него. — Он в бане! — Се роскоши и вкуса храм! Цвет роз рассыпан на диване; Как тонка мгла иль фимиам Завеса вкруг его сквозится; Взор всюду из нее стремится, В нее ж чуть дует ветерок; Льет чрез камин, сквозь свод, в купальню, В книгохранилище и спальню Огнистый с шумом ручеек. Он нежится, — и Апеллеса Картины вкруг его стоят: Сверкают битвы Геркулеса; Сократ с улыбкою пьет яд; Звучат пиры Анакреона; Видна и ссылка Аполлона, Стада пасет как по земле, Как с музами свирелку ладит, В румянец роз пастушек рядит: Цветет спокойство на челе. Иль мирт под тенью, под луною, Он зрит, на чистом ручейке Наяды плещутся водою, Шумят, — их хохот вдалеке Погодкою повсюду мчится, От тел златых кристалл златится, И прелесть светится сквозь мрак. — Все старцу из окна то видно; Но нимф невинности не стыдно, Что скрытый с них не сходит зрак. А здесь — в соседственном покое, В очках друзей его собор Над книгой, видной на налое, Сидит, склоня дум полный взор, Стихов его занявшись чтеньем; Младая дщерь на цитре пеньем Между фиялов вторит их. Глас мудрости живей несется, Как дев он с розовых уст льется, Подобно мед с сотов златых. «О смертные! — поет Арета *, — Коль странники страны вы сей, Вкушать спешите благи света: Теченье кратко ваших дней. Блаженство вам дарует время; Бывает и порфира бремя, И не прекрасна красота. Едино счастье в том неложно, Коль услаждать дух с чувством можно, А все другое — суета. Не в том беда, чтоб чем прельщаться, Беда пороку сдаться в плен. Не должен мудрым называться, Кто духа твердости лишен. Но если тело услаждаем И душу благостьми питаем, Почто с небес перуна ждать? Для жизни человек родится, Его стихия — веселиться; Лишь нужно страсти побеждать. И в счастии не забываться, В довольстве помнить о других; Добро творить не собираться, А должно делать, — делать вмиг. Вот мудра мужа в чем отличность! И будет ли вредна тут пышность, Коль миро на браду занес И час в дом царский призывает, Но сирота пришел, рыдает: Он встал, — отер его ток слез? Порочно ль и столов обилье, Блеск блюд, вин запах, сладость яств, Коль гонят прочь они унынье, Крепят здоровье и приятств Живут душой друзьям в досугах; Коль тучный полк стоит в прислугах, И с гладу вкруг не воют псы? Себя лишь мудрый умеряет И смерть, как гостью, ожидает, Крутя, задумавшись, усы». Но вдруг пришли, пресекли пенье От Дионисья три жены, Мужам рожденны на прелыценье: Как нощь — власы, лицом — луны, Как небо — голубые взоры; Блеск уст, ланит их — блеск Авроры, И холмы — в дар ему плодов При персях отдают в прохладу. «Хвала царю, — рек, — за награду; Но выдьте вон: я философ» *. Как? — Нет, мудрец! скорей винися, Что ты лишь слабостью не слаб. Без зуб воздержностью не дмися; Всяк смертный искушенья раб. Блажен, и в средственной кто доле Возмог обуздывать по воле Своих стремленье прихотей! Но быть богатым, купно святу, Так трудно, как орлу крылату Иглы сквозь пролететь ушей. Царь жила-была девица, — Шепчет русска старина, — Будто солнце светлолица, Будто тихая весна. Очи светлы голубыя, Брови черные дугой, Огнь — уста, власы — златыя, Грудь — как лебедь белизной. В жилках рук се пуховых, Как зефир, струилась кровь; Между роз. зубов перловых, Усмехалася любовь. Родилась она в сорочке Самой счастливой порой, Ни в полудни, ни в полночке — Алой, утренней зарей. Кочет хлопал на нашесте Крыльями, крича сто раз: «Северной звезды на свете Нет прекрасней, как у нас». Маковка злата церковна Как горит средь красных дней, Так священная корона Мило теплилась на ней, И вливала чувство тайно С страхом чтить ее, дивясь; К ней прийти необычайно Было, не перекрестясь. На нее смотреть не смели И великие цари; За решеткою сидели На часах богатыри. И Полканы всюду чудны Дом стрегли ее и трон; С колоколен самогудный Слышался и ночью звон. Терем был ее украшен В сонцах, в месяцах, в звездах; Отливались блески с башен Во осьми ее морях. В рощах злачных, в лукоморье Вьявь гуляла и в саду, Летом в лодочке на взморье, На санках зимой по льду. Конь под ней, как вихрь, крутился Чув Девицу-ездока, — Полк за нею нимф тащился По следам издалека. Коз и зайцев быстроногих Страсть была ее гонять, Гладить ланей златорогих И дерев под тенью спать. Ей ни мошки не мешали, Ни кузнечики дремать; Тихо ветерки порхали, Чтоб ее лишь обвевать. И по веткам птички райски, Скакивал заморский кот, Пели соловьи китайски И жужукал водомет. Статно стоя, няньки, мамки Одаль смели чуть дышать И бояр к ней спозаранки В спальню с делом допущать. С ними так она вещала, Как из облак божество; Лежа царством управляла, Их журя за шаловство. Иногда же и тазала Не одним уж язычком, Если больно рассерчала, То по кудрям башмачком. Все они Царя-девицы Так боялись, как огня, Крыли, прятали их лицы От малейшего пятна. И без памяти любили, Что бесхитростна была; Ей неправд не говорили, Что сама им не лгала. Шила ризы золотые, Сплошь низала жемчугом, Маслила брады седые И не ссорилась с умом. Жить давала всем в раздолье, Плавали, как в масле сыр; Ездила на богомолье, — Божеством ее всяк чтил. Все поля ее златились И шумели под серпом, Тучные стада водились, Горы капали сребром. Слава доброго правленья Разливалась всюду в свет; Все кричали с восхищенья, Что ее мудрее нет. Стиходеи ту ж бряцали И на гуслях милу ложь; В царствах инших повторяли О Царе-девице то ж. И от этого-то грому Поднялись к ней женихи Вереницей к ее дому, Как фазаньи петухи. Царств за тридевять мудруя, Вымышляли, как хвалить; Вздохами любовь толкуя, К ней боялись подступить. На слонах и на верблюдах Хан иной дары ей шлет, Под ковром, на хинских блюдах, Камень с гору самосвет. Тот эдемского индея, Гребень — звезд на нем нарост, Пурпур — крылья, яхонт — шея, Изумрудный — зоб и хвост. Колпиц алы черевички Нес — с бандорой тот плясать, Горлиц нежные яички, — Нежно петь и воздыхать. Но она им не склонялась, Набожна была чресчур. Только в шутках забавлялась, Напущая на них дур. Иль велела им трудиться: Яблок райских ей искать, Хохлик солнцев, чтоб светиться, В тьме век младостью блистать. Но они понадорвали Свой живот — и стали в пень; Что искали — не сыскали И исчезли будто тень. Тут откуда ни явился Царь-царевич, или круль, Ни людям не поклонился, Ни на Спаса не взглянул. По бедру коня хлесть задню И в тот миг невидим стал, — Шасть к Царю-девице в спальню И ее поцеловал. Хоронилася платочком И ворчала хоть в сердцах, Но, как вслед его окошком Хлопнула, — вскричала: ах! Конь к тому ж в пути обратном Тронул сеть садовых струн, — Град познал в сем звуке страшном, Что был дерзок Маркобрун. Вот и встал дым коромыслом От маяков по горам; В мрачном воздухе, навислом Рев завыл и по церквам. Клич прокликали в столице, И гонцы всем дали весть, Чтоб скакать к Царю-девице И, служа ей, — мстить за честь. Заскрипели двери ржавы Оружейниц древних лет, Воспрянули мужи славы И среди пустынных мест. Правят снасти боевыя И булат и сталь острят; Старые орлы седые С соколами в бой летят. И свирепы кони в стойлах Топают, храпят и ржут, На холмах и на раздольях Пыль вздымают, пену льют. Вслух пищали стенобойны, Растворя чугунны рты Воют в час полночный, сонный, Чтоб скорей в поход идти. Идет в шкурах рать звериных, С дубом, с пращей, с кистенем; В перьях птичьих, в кожах рыбных, И как холм течет чрез холм. Занимает степи, луги И насадами моря, И кричит: «Помремте, други, За девицу и царя!. Не пленила златом, свойством Нас она, ни серебром; Но лишь девичьим геройством, Здравым и простым умом». И так сими вождь речами Взбудоражил воинов дух, Что, подняв бугры плечами, Растрепали круля в пух. И еще в его бы царстве Только раз один шагнуть, Света не было б в пространстве, Чем его и вспомянуть. Кровь народа Маркобруна Уподобилась реке; Он дрожал ее перуна И в своем уж чердаке. Но как он Царя-девицы Нежный нрав довольно знал, Стал пастух — и глас цевницы Часто ей своей внушал. «Виноват, — пел, — пред тобою, Что прекрасна ты, мила. Сердце тронь мое рукою». «Сядь со мной!» — она рекла… Так и все красотки славны Дерзостей не могут несть; Все бывают своенравны, Любят жены, девы честь. Муза Эллады, пылкая Сафа, Северных стран Полигимния! Твоя ли сладкозвучная арфа? Твои ли то струны златые, Что, молнии в души бросая, Что, громами тихо гремя, Грудь раздробляют мою! Иль о румянощека, чернокудра, Агатовоокая дева! Ты мне древнего слога премудра Витиев эольских напева С розовых уст глас проливаешь? Слышу журчащие токи И во гармоньи тону! Так, ты, греко-российска харита! Вблизи как меня восседая, Коснулась во мне дланью пиита, Со мной однодушно дыхая, Мой гимн возглашаючи богу, — Сердце во мне вспламенялось, Слезы ручьями лились! И если б миг еще продолжила Твое небозвучное чтенье, Всю жизнь бы мою, как былье, спалила, Растаял бы я в восхищенье, Юной красой упояся, Блаженств снести бы не мог, Умер, любовью сгорев. Но холодная старость, седая, Бледным покрыв щитом костяным, Стрелы твоих очес отражая, Хоть упасть ко стопам мне твоим Строго тогда воспретила, Избег я тебя, — но твой взгляд, Луч как в льде, блещет во мне. Зрится в моем, горит вображенье, Ах! как солнце, твоя красота! Слышу тобой, мое выраженье И очаровательна мечта Всю душу мою наполняет Пеньем твоим песен моих. — Буду я, буду бессмертен! Я, лишась судьбой любезного, С ним утех, весельев, радости, Среди века бесполезного Я не рада моей младости. Пролетай ты, время быстрое, Быстротой стократ скорейшею; Помрачись ты, небо чистое, Темнотой в глазах густейшею. Мне равно жить без любезного Что во свете, что в пустынной тьме, Мне минута века слезного Дней скучняе тысячи в уме. Ты, отрада дней мучительных, В тоске, в грусти облегченье мне, Вид о! мыслей восхитительных! Где ты, во которой стороне? Посреди ли ветра шумного; Посреди ли степи знойной ты? Посреди ли моря бурного; Где твои сокрылись красоты? Пролетая всю вселенную, Мыслями тебя везде ищу, Тебя в душу распаленную, Возвратись, любезный, заключу. Я вижу, в страсти мне Что ты не лицемеришь; Вздыхая обо мне, Моим ты вздохам веришь. Бессчетну тьму зараз В один кратчайший час Я чувствую тобою; И всякий день тебя Я вижу близ себя Уж целый год со мною. Иной себе честей Притворной ищет страстью; Среди любви сластей Другой прельщаем знатью; А мой весь ум тобой Наполнен лишь одной В мои младые лета. Вселенной красоту В тебе одной я чту И все блаженство света. И жизнь души и долг До гроба моего, — Иметь чтоб только вздох Мне сердца твоего: Тебя одну любить, Тебе чтоб верным быть, Всю жизнь я посвящаю. Вещанье уст твоих И зренье глаз твоих Ни с кем я не сравняю. Року надобно, чтоб рассталася, С тем, люблю кого, не видалася. Вылетай, душа, ах! из тела вон. Я тоскую, увы! уехал он. Каково без души на свете жить? Не живою, но мертвой должно быть. Я так шатаюсь бездушна, как тень, Только что жива, ночь плачу и день. Слезы затмили всеё красоту. Младость, утехи я чту в суету, — Только отрада любезного вид, Он меня тешит и он веселит; Остаток я зрю лишь в нем живота, Дышит увядша лишь им красота. Ах, только лишь в ответе тем я живу, Что милой его в разлуке слыву. Так опускается розовой цвет, Оставит его как солнечный свет; Но сохнет совсем он только затем, Что чает увидеть луч солнечный днем. Эта надежда питает меня, Что, мой мне любезный, верность храня, Скоро и скоро ко мне прилетит; Он душу в меня с собой возвратит. Без любезной грудь томится, Слезно очи возрыдают, Без любезной ум мутится, Дух и сердце унывают. Ах! вы сгиньте с глаз, утехи; Вы завяньте, все цветы; Обратитесь в плачи, смехи; Не прельщайте, красоты; Теней, ветви, не бросайте; Не журчите вы, струи; Вы, зефиры, не летайте; Не свищите, соловьи. Мне на свете жить постыло, Скучно стало жить в лугах, Мое стадо мне не мило; Нет любезной на очах. О! Филиса, как сгрустнется Тебе в дальной стороне, Знай, тут сердце мое рвется; Потужи тогда о мне. Мне мученьи те известны, Чем томишься ты везде, И те вздохи повсеместны, Чем крушишься ты о мне; Но позволь мне безо лыценья Ты сказати то себе, Что в любовное плененье Не получишь ты меня. Тщетно прелестьми взманити Грудь упорну льстишься ты, И напрасно вспламенити Ищешь сердце ты во мне. Я люблю тебя, винюся; Но не нежностью моей; В тебе друга сыскать льщуся, Не любовника я мне. Ты прекрасен, ты достоен Лучшей в свете красоты; Но при всем том неугоден Быть для сердца моего. Страсть рассудок подвергает, Любить трудно повелеть На доброту не взирает, Слепа в склонности своей. Я жалею пребезмерно Не живу что для тебя; Было б сердце тебе верно Век, по гроб мой, навсегда: Но утешься от мученья, Теперь грудь свою не рви, Тщетной скорби в облегченье Ты забудь, забудь о мне. Град, всех прелестей рожденье, Край прекрасный на земли. Тебя вспомнить без прелыценья Мне не можно николи. В тебе прелесть и награда Мне, прекрасна, рождена: Томну сердцу ты отрада, Ты, приманчива страна. Страстной мыслью восхищаюсь Для того я, град, к тебе, Что люблю и чем прельщаюсь, То имеешь ты в себе. Мне и стены твои милы, В них видался я с драгой. Здесь места мне все постылы, Здесь драгия нет со мной. Я заочно посвящаю Мысль сей прелести в удел, Я ей душу оживляю Совершая мои предел. О, Москва! Хвоей красою, Несравненный ни с чем град! Жил когда б в тебе с драгою, Я б щастливей был стократ. Зефирны ветры прилетели, Пришла прекрасная весна; Повсюду воды зашумели; Земля в цветы испещрена. При всходе утренней зарницы Поют везде согласно птицы, И все мой дух в восторг влечет. В моей любезной же что зрится, Пред тем весна вся устыдится И солнца дневный красный свет. Она мой ум пленяет боле Своей отменной красотой; Она века пребудет доле В моих глазах всегда такой. Ее зефира ндравы тише, Воды кристальной очи чище, Она приятней птиц поет, Уступит ей во всем Аврора, И цвесть оставит нежна флора, Чтоб зреть ее румяный цвет. О если б только тем сравнилась Она с умильною весной, Ко мне б так склонною явилась, Траву как та кропит росой; То мой бы пламень прохладился; Вослед бы пчел я устремился, Летят как с розы те брать сласть. Я, им бы точно подражая, Красот ничуть не повреждая, Летел исполнить нежну страсть. Любовны мысли открывает Смущенный взор мой ясно, И страсть жестоку извещает К тебе мой дух всечасно, Красу твоих очей. Следы твои когда считаю, Я стон стократно испускаю К тебе, душе моей. Ты зришь меня хоть в сем стенанье, Но часть моя еще лютяе, С тобой когда живу в расстанье, И огнь в крови сильняе: Ты сердце отняла И мой покой тем погубила, Ты очи в слезы погрузила И сон от них взяла. Твое лицо не оступает И в ночь и в день прелестно, Всечасно страстью заражает Мой ум и дух всеместно… Услышь ты стон души, Как рвусь всечасно я и плачу; Тебя любя, я младость трачу; Ты жар мой утиши. Дианин светлый блеск, ефирну чистоту, Аврорин зря восход, румяны небеса, Не вижу там нигде толику лепоту, Как блещет на лице изящная краса В девице здесь младой. Приятный птиц напев, где роз цветут куста, Не тешит столько слух, столь взор не веселит, Коль здесь влекут в восторг прекрасные уста, И нежит сколько грудь, и сердце сколь бодрит Умильный, нежный тон. Не так роса живит завядшие листы И жаждущим полям не столь дает прохлад, Лобзание одно толикой красоты Колико в чувства льет нежнейших нам прохлад, Нежнейших нам утех. Елиза, образ твой — подобье вешних дней, Румяность на щеках — то розовы шипки, Блещащий луч от струй — то ясный взгляд очей, Телесна белизна — лилейные цветки; Повсюду ты весна. Любовию самой хоть Психа и владела И в древности слыла богиней божества; Но то едва ль прекраснее имела, Виною было что над богом торжества, Чем ты в грудях пленишь. Приятный ветерок, чтоб локон твой взвевать, Конечно, для того всечасно здесь летает, Чтоб боле там еще утех себе снискать, Любезнее тебя, чем Флору, лобызает, Любовницу свою. Не для того ль наряд виссоны дорогой, Уборы на тебе, блистающий алмаз, Что мыслишь ты взманить любовников к себе И прелестям придать сугубых тьму зараз К победе всех сердец. Нет, нет, конечно, сей не мнишь ты суеты, Обычай лишь людской не хочешь презирать, На что тебе желать умножить красоты, Природа коль в тебе ту тщится расточать Прещедрою рукой? Согласно зря в тебе красы пресветла рая, Желании в тебе и мысли всех стремят, Считают прелести и не находят края, Дивятся, и никто очей не насытят, — Вот толь ты хороша. Весельи и игры, приятности и смех В жилище у тебя вседневно настоят, Учтива ты ко всем, равно ласкаешь всех, И все тебя за то взаимно равно чтят И хвалят без лукавств. Угрюма старость лет, холодна в коей кровь, Без скук сидит и та, твой слыша разговор; В юнейших же сердцах растет тогда любовь, Коль счастье кто найдет узреть твой нежный взор, Услышать сладкий глас. Прелестницы сердец из зависти тебе Плетут хотя хулы, но тайно говорят: Куда как хороша, — на помысле себе, И тайно воздохнув, алтарь они курят Твоей тем красоте. Сколь нежностей в тебе и сколь в тебе красот, Не менее того души похвальных свойств Сияют на тебе и нравственных доброт, Осанку ж мне твою и прочих тела стройств Возможно ль описать! Мне слышится теперь, Елиза, ты поешь Моих трудов стихи, и мой на песнях строй, И речи те всем в чувства слаще льешь Чрез свой приятный глас, где слог невнятен мой, Груба где мысль моя. Счастливь меня всегда, счастливь сим, красота, Который ничего не льстится ввек хотеть, Как твой зреть зрак, с тобой спрягать свои уста, В стихах тебя хвалить, чистейший жар иметь, Почетный дух к тебе. В день судьбины раздраженной, Как расстался я с тобой, Тмился свет в глазах полдневный Дух всех сил лишался мой. Я, ах! тем лишь утешался, Душу в теле удержал, Что не на век разлучался И тебя, мой свет, терял, Что увижусь, мнил, с тобою, Минет бедство и, с грозою Грудь несчастьем хоть терзалась, Дух отчаяньем страдал, — Но к тебе мысль обращалась, Тем отраду получал. Я, твердя мою разлуку, И надеждой меня льстил, За несносну что я муку Тебе буду паче мил, Что во мзду моей напасти Непременна будешь в страсти. Но, о! злобна мысль и злейша, Ты те мненьи прочь взяла. Ах! изменница лютейша! Ты другому уж мила. Тою ж страстью, что явила Ты твою ко мне любовь, Ты иного обольстила И давала клятвы вновь И, я чаю, уверяла, Что меня совсем не знала. Жертвуй сердцем, жизнь презревши И души моей всю страсть, Новый пламень ты возжегши, Приключивши мне напасть Хоть с восторгом обожаешь Жар совместника мово, Но опосле ты узнаешь, Что он страстнее тово, Кто тобою себя губит, Никогда тебя не любит. Ко мне ты страстью тлеешь, А я горю тобой; Ты жизнь во мне имеешь, Я жив твоей душой. Вся мысль твоя мной пленна, В тебе моя вселенна И все утехи глаз. Я зря тебя прельщаюсь, Все так же восхищаюсь, Как видел в первый раз, Веселье и забава Твои, чтоб быть со мной, Мне счастие и слава Смотреть на образ твой; С тобою мне сидети, С тобой приязнь имети, — Нет радостей иных. И боги веселятся; Но могут ли равняться Со мной в блаженствах их. В порфиру б ты одета Не возгнушалась б мной; Всего державу света Я не сменю с тобой. Тобой я утешаюсь, Горжусь и величаюсь, Твое мне сердце трон. Все пышности земные, Молвы суть мне пустые, Пустой ушам лишь звон. Пленившися ты мною, Век хочешь быть моей; Минуту быть с тобою Мне лучше жизни всей. Я ад там ощущаю, Где без тебя бываю, Там тартар злости всей; Но где с тобой видаюсь, С тобой где обнимаюсь, Тут рай душе моей. Достигнул страшный слух ко мне, Что ныне стал ты лицемерен, Тебе в приятной стороне О, льстец! мне сделался неверен, Те нежности, которы мне Являл любви твоей в огне, Во страсти новой погружаешь: О мне не мнишь, не говоришь, Другой любовь твою даришь, Меня совсем позабываешь. Те речи, те слова в устах, Меня которые ласкали; Те тайны виды на очах, Меня которые искали, Те вздохи страстнейшей любви, Те жарки чувствия в крови, То сердце, что меня любило, Душа, котора тем жила, Меня душою что звала, — Ах! все, ах! все мне изменило. Кого на свете почитать За справедливого возможно, И ты, ах! если уверять Меня не постыдился ложно? Ты бог мой был, ты клятву дал, Ты ныне клятву ту попрал. О, льстец, в злых хитростях безмерный! Но нет, совсем не клятве сей Я верила — душе твоей, Судивши по себе, неверный! К бесчестию тому, что мне Ты стался столько вероломен, Любви неистовой в огне Ты, чаю, до того нескромен, — Другой на жертву мою честь Не устрашился ты принесть; Сказал ей, думаю, подробно, Когда, где, как мной счастлив был, — Любя, любви кто изменил, На злость то сердце всю способно. А кто единый токмо раз Бессовестен душой своею, Тот всякий день, тот всякий час Уж вечно будет вреден ею. Так ты, так ты таков-то лют! Ах! нет, средь самых тех минут, Когда тебя я ненавижу, Когда тобой я грусть терплю, С тобой я твой порок люблю, Еще в тебе всю прелесть вижу. Свет мой! коль ты ко мне простыл, Когда тебе угодно стало, Чтоб то, которое любил, Тебя уж сердце не прельщало, — Так в те мне скучные часы, Когда зришь не во мне красы, Не меня приятностьми маня (sic!) Сидишь с прелестницей твоей, Отраду дай душе моей, Хоть в мыслях вобрази меня. Представь уста, отколь любовь Любовными ты пил устами; Представь глаза, миг каждый вновь Отколь мой жар ты зрел очами; Вообрази тот вид лица, Тебе что всех царей венца И всей прекрасней был вселенной. Уж вид, тот вид уже не сей: Лишенная любви твоей, Я зрю меня всего лишенной. Жалей меня, и за любовь Отринуту твоей любезной, Я не прошу тебя, не лей ты кровь, Одной пожертвуй каплей слезной, Поплачь и потужи, стеня, Иль хоть обманывай меня: Скажи, что ты нелицемерен, Скажи, и оправдай злой слух, Дражайший мой, любезный друг! Коль льзя еще, так будь мне верен. Со властью в сердце путь открывши Заразой прелестей твоих И хладну кровь воспламенивши Прелестным взором глаз драгих, Скажи, стенании внимая, Могу ль, желанныя, драгая, За страсть себе награды ждать? Иль в век, пленившися тобою, Лишась свободы и покою, Без пользы слезы проливать? Я страстию к тебе пылаю, Твои оковы я ношу, Тебя люблю и обожаю И сердце в жертву приношу. А ты, владея сердцем страстным, Не хочешь сжалиться с несчастным И вздохи томны прекратить; Моей смягченна быть тоскою; Не хочешь дать ты мне покою И жар любовью заплатить. Прерви теперь мое стенанье, Смягчи мой рок мне, в страсти сей, Не мучь и прекрати терзанье, Скажи, ты мил душе моей. Ужель ты жалость ощущаешь Над сердцем, коим обладаешь, И, жар ты в нем сама вспаля; Зри страсть, любовь, мое мученье, Зри слезы, вздохи, огорченье, Ты сжалься и не мучь меня. Что пользы мне, хоть ты ласкаешь Всегда приятностью меня; Лишь больше грудь мою терзаешь, Словами нежными маня. Пылай равно, как я пылаю, И страсть, котору ощущаю, Равно в груди твоей питай; Скажи лишенному покою, Скажи, — владею я тобою, Ты мной взаимно обладай. Напротив тебя с тобою Долго ль будет мне сидеть? На приятность с красотою Тщетно долго ли глядеты* Мой весь разум помрачился, Мой весь (пропуск) воспламенился', Мне не можно уж терпеть; Долго ль тщетно мне гореть? Долго ль тщетно воздыхать И отрады мне не знать? Я гляжу на тя и млею, Всех лишаюсь чувств и сил; Ты смеешься мукой сею, Прочь велишь чтоб отступил. Я люблю, а ты не любишь; Я ласкаю, а ты грубишь; Я хочу тебя любить, А ты думаешь терзать; (sic!) Только прелестьми маня, Ты замучила меня. Будь несклонна, будь сурова, Не старайся мне платить; Избери хотя другова, Кого можешь ты любить; Я отмщу тебе за муку Поцалую твою руку: Я отмщу тебе, отмщу. Дух, цалуя, испущу И престану боле жить; Перестану и любить. Вседневно муки умножая, Всечасно прелестьми маня, Не льсти напрасно, дорогая, Своей любовию меня. Кто может быти столько страстен, Как я тебя любя, мой свет? Во мне рассудок мой не властен В тебе душа моя живет. Так кто ж меня и в том уверит, Коль чувствую сто раз собой, Что твой мне вид не лицемерит, Что я равно любим тобой. Когда в свиданиях напрасно Способны случаи прошли, Где б мы взаимно, нежно, страстно С тобой утешиться могли. Мою ты страстну муку зрела И видела, как я грустил, Во мне ведь кровь тогда кипела, Я млел и вне себя весь был. Ты видела и все то знаешь, Как много я тебя любил. Ты видела, а не смягчаешь Тех мук, что я с тобой терпел. Вздыхаешь ты, как я вздыхаю, Горишь, как я горю, любя, А я еще не получаю, Чего желаю от тебя. Грущу, мятусь, стеню, страдаю, Когда я вправду буду мил! Всех царских тронов не желаю, Лишь бы тобою счастлив был. Пусть заутра, пусть я ныне, Пусть до ночи я скорблю, Но со всем я в сем унынье Мово счастья не гублю. Потому, меня кто хулит, Тот глупее всех глупцов; Ибо тщетно меня судит, — Я обычаем таков. Суета все, — деньги, злато, Все сокровищи суть бред, Живут многие богато, Но спокойства у них нет. Славословлю творца щедрость, Что во власть мя не дал ей; Мне душевная веселость Миллионов всех милей. Неизбежным уже роком Расстаешься ты со мной, Во стенании жестоком Я прощаюся с тобой; Обливаяся слезами, Не могу печаль снести, Не могу сказать словами, Сердцем говорю: прости. Руки, грудь, уста и очи Лобызаю у тебя. Не стает моей всей мочи Чтоб отстати от тебя. Лобызаю, обмираю Тебе душу предаю Иль из уст твоих желаю Отнять душу я твою. Ты когда бы сие знала, Ах! что сердце ощущает, То из глаз бы понимала, Как душа моя страдает; Изъясниться безнадежно, Чем вспаленна к тебе кровь; Ниже дружба так не нежна, Не сравнится и любовь. Отдаленно тебя, ноет Сердце горестной тоской; С ним коль близко, то не стонет, Восхищается тобой. Вот то слово, что стыдился, Не хотел тебе вещать; Но, ах! может, проступился И сим много подал знать. Ты, котору почитаю, Вид прелестной, дорогой! Чьи оковы обожаю, Презираешь, видно, мной, Но плененья не минуешь, Станешь жертвовать собой: Хоть меня ты и не любишь, Будет счастлив кто другой. Как с тобою повстречался, Я свободу потерял, С тех пор пленом отягчался И лишь только воздыхал. Тому прежде я не верил, Что прельщен тобою стал: Но ах! тем лишь лицемерил, Себе сам я изменял. Я летел тебя глядети, Чтоб жестоку цепь прервать И с похулкой рассмотрети, Тебя вечно презирать; И, взирая, я не льстился Твоих прелестей считать, А как можно только тщился Их суровость разбирать. Но гордящась мысль не знала, И вся ненависть прошла. Ты тем боле поражала, Чем казалась немила. Раны новы в сердце страстном Я тобою получил И в смущенье ах! тогдашнем Уж узнал, что тя любил.