Николай Семенович Лесков

Соборяне. Часть четвертая. Глава седьмая

Текст
ГЛАВА СЕДЬМАЯ Бал вступал в новую фазу развития. Только что все сели за стол, капитан Повердовня тотчас же успел встать снова и, обратившись к петербургской филантропке, зачитал: Аристократка откупщичьей породы выслушала это стихотворение, слегка покраснев, и взяла из рук Повердовни листок, на котором безграмотною писарскою рукой с тысячью росчерков были написаны прочитанные стихи. Хозяйка была в восторге, но гости ее имели каждый свое мнение как об уместности стихов Повердовни, так и об их относительных достоинствах или недостатках. Мнения были различны: исправник, ротмистр Порохонцев, находил, что сказать стихи со стороны капитала Повердовни во всяком случае прекрасно и любезно. Препотенский, напротив, полагал, что это глупо; а дьякон уразумел так, что это просто очень хитро, и, сидя рядом с Повердовней, сказал капитану на ухо: — А ты, брат, я вижу, насчет дам большой шельма! Но как бы там ни было, после стихов Повердовни всем обществом за столом овладела самая неподдельная веселость, которой почтмейстерша была уже и не рада. Говор не прекращался, и не было ни одной паузы, которою хозяйка могла бы воспользоваться, чтобы заговорить о сосланном протопопе. Между тем гостья, по-видимому, не скучала, и когда заботливая почтмейстерша в конце ужина отнеслась к ней с вопросом: не скучала ли она? та с искреннейшею веселостью отвечала, что она не умеет ее благодарить за удовольствие, доставленное ей ее гостями, и добавила, что если она может о чем-нибудь сожалеть, то это только о том, что она так поздно познакомилась с дьяконом и капитаном Повердовней. И госпожа Мордоконаки не преувеличивала; непосредственность Ахиллы и капитана сильно заняли ее. Повердовня, услыхав о себе такой отзыв, тотчас же в ответ на это раскланялся. Не остался равнодушен к такой похвале и дьякон: он толкнул в бок Препотенского и сказал ему: — Видишь, дурак, как нас уважают, а о тебе ничего. — Вы сами дурак,— отвечал ему шепотом недовольный Варнава. Повердовня же минуту подумал, крепко взял Ахиллу за руку, приподнялся с ним вместе и от лица обоих проговорил: И затем они, покрытые рукоплесканиями, сели. — Вот видишь, а ты опять никаких и стихов не знаешь,— укорил Варнаву дьякон Ахилла; а Повердовня в эти минуты опять вспрыгнул уже и произнес, обращаясь к хозяйке дома: — Что это за капитан! Это совсем душа общества,— похвалила Повердовню хозяйка. — А ты все ничего!— надоедал Варнаве дьякон. — Давайте все говорить стихи! — Все! все! Пусть исправник начинает! — А что ж такое: я начну!— отвечал исправник. — Без церемонии: кто что может, тот и читай. — Начинайте! Да что ж такое, ротмистр! ей-богу, начинайте! Ротмистр Порохонцев встал, поднял вровень с лицом кубок и, посмотрев сквозь вино на огонь, начал: — Все читают, а ты ничего!— опять отнесся к Препотенскому Ахилла. — Это, брат, уж как ты хочешь, а если ты пьешь, а ничего не умеешь сказать, ты не человек, а больше ничего как бурдюк с вином. — Что вы ко мне пристаете с своим бурдюком! Сами вы бурдюк,— отвечал учитель. — Что-о-о-о?— вскричал, обидясь, Ахилла. — Я бурдюк?.. И ты это мог мне так смело сказать, что я бурдюк?!. — Да, разумеется, бурдюк. — Что-о-о? — Вы сами не умеете ничего прочесть, вот что! — Я не умею прочесть? Ах ты, глупый человек! Да я если только захочу, так я такое прочитаю, что ты должен будешь как лист перед травой вскочить да на ногах слушать! — Ну-ну, попробуйте, прочитайте. — Да и прочитаю, и ты теперь кстати сейчас можешь видеть, что у меня действительно верхняя челюсть ходит... И с этим Ахилла встал, обвел все общество широко раскрытыми глазами и, остановив их на стоявшей посреди стола солонке, начал низким бархатным басом отчетистое: — «Бла-годенствен-н-н-ное и мир-р-рное житие, здр-р-раавие же и спас-с-сение... и во всем благ-г-гое по-спеш-ше-ние... на вр-р-раги же поб-б-беду и одол-ление... » — и т. д. и т. д. Ахилла все забирался голосом выше и выше, лоб, скулы, и виски, и вся верхняя челюсть его широкого лица все более и более покрывались густым багрецом и потом; глаза его выступали, на щеках, возле углов губ, обозначались белые пятна, и рот отверст был как медная труба, и оттуда со звоном, треском и громом вылетело многолетие, заставившее все неодушевленные предметы в целом доме задрожать, а одушевленные подняться с мест и, не сводя в изумлении глаз с открытого рта Ахиллы, тотчас по произнесении им последнего звука хватить общим хором: «Многая, многая, мно-о-о-огая лета, многая ле-е-ета!» Один Варнава хотел остаться в это время при своем занятии и продолжать упитываться, но Ахилла поднял его насильно и, держа его за руку, пел: «Многая, многая, мно-о-о-гая лета, многая лета!» Городской голова послал Ахилле чрез соседа синюю бумажку. — Это что же такое?— спросил Ахилла. — Всей палате. Хвати «всей палате и воинству»,— просил голова. Дьякон положил ассигнацию в карман и ударил: — «И вс-сей пал-лате и в-воинству их мно-о-огая леттта!» Это Ахилла сделал уже превзойдя самого себя, и зато когда он окончил многолетие, то петь рискнул только один привычный к его голосу отец Захария, да городской голова: все остальные гости пали на свои места и полулежали на стульях, держась руками за стол или друг за друга. Дьякон был утешен. — У вас редкий бас,— сказала ему первая, оправясь от испуга, петербургская дама. — Помилуйте, это ведь я не для того, а только чтобы доказать, что я не трус и знаю, что прочитать. — Ишь, ишь!.. А кто же тут трус?— вмешался Захария. — Да, во-первых, отец Захария, вы-с! Вы ведь со старшими даже хорошо говорить не можете: заикаетесь. — Это правда,— подтвердил отец Захария,— я пред старшими в таковых случаях, точно, заикаюсь. Ну а ты, а ты? Разве старших не боишься? — Я?.. мне все равно: мне что сам владыка, что кто простой, все равно. Мне владыка говорит: так и так, братец, а я ему тоже: так и так, ваше преосвященство; только и всего. — Правда это, отец Захария?— пожелал осведомиться преследующий дьякона лекарь. — Врет,— спокойно отвечал, не сводя своих добрых глаз с дьякона, Бенефактов. — И он также архиерею в землю кувыркается? — Кувыркается-с. — Никогда! У меня этого и положения нет,— вырубал дьякон, выдвигаясь всею грудью. — Да мне и невозможно. Мне если б обращать на всех внимание, то я и жизни бы своей был не рад. У меня вот и теперь не то что владыка, хоть он и преосвященный, а на меня теперь всякий день такое лицо смотрит, что сто раз его важнее. — Это ты про меня, что ли, говоришь?— спросил лекарь. — С какой стати про тебя? Нет, не про тебя. — Так про кого же? — Ты давно ли читал новые газеты? — А что ж там такого писали?— спросила, как дитя развеселившаяся, гостья. — Да по распоряжению самого обер-протопресвитера Бажанова послан придворный регент по всей России для царской певческой басов выбирать. В генеральском чине он и ордена имеет, и даром что гражданский, а ему архиерей все равно что ничего, потому что ведь у государя и кучер, который на козлах ездит, и тот полковник. Ну-с, а приказано ему, этому регенту, идти потаенно, вроде как простолюдину, чтобы баса при нем не надюжались, а по воле бы он мог их выслушать. Дьякон затруднялся продолжать, но лекарь его подогнал. — Ну что ж далее? — А далее, этот царский регент теперь пятую неделю в нашем городе находится, вот что! Я и вижу, как он в воскресенье войдет в синей сибирке и меж мещанами и стоит, а сам все меня слушает. Теперь другой на моем месте что бы должен делать? Должен бы он сейчас пред царским послом мелким бесом рассыпаться, зазвать его к себе, угостить его водочкой, чаем попотчевать; ведь так? А у меня этого нет. Хоть ты и царский регент, а я, брат, нет... шалишь... поступай у меня по закону, а не хочешь по закону, так адью, мое почтенье. — Это он все врет?— отнесся к отцу Захарии лекарь. — Врет-с,— отвечал, по обыкновению спокойно, отец Захария. — Он немножко выпил, так от него уж теперь правды до завтра не услышишь, все будет в мечтании хвастать. — Нет, это я верно говорю. — Ну, полно,— перебил отец Захария. — Да тебе, братец, тут нечем и обижаться, когда у тебя такое заведение мечтовать по разрешении на вино. Ахилла обиделся. Ему показалось, что после этого ему не верят и в том, что он не трус, а этого он ни за что не мог снесть, и он клялся за свою храбрость и требовал турнира, немедленного и самого страшного. — Я всем хочу доказать, что я всех здесь храбрее, и докажу. — Этим, отец дьякон, не хвалитесь,— сказал майор. — Особенно же вы сами сказали, что имеете слабость... прихвастнуть. — Ничего, слабость имею, а хвалюсь: я всех здесь храбрее. — Не хвалитесь. Иной раз и на храбреца трус находит, а другой раз трус чего и не ждешь наделает, да-с, да-с, это были такие примеры. — Ничего, подавай. — Да кого ж подавать-с? Позвольте, я лучше пример представлю. — Ничего, представляйте.

Карточка с цитатой

Выделите строки в стихотворении или возьмите начало текста.

Фон карточки

Об авторе

Николай Семенович Лесков (1831–1895). Прозаик, публицист.

Найдите свои строки

Введите имя, название или несколько слов из стихотворения.

Часто ищут

Сергей Есенин Александр Блок Александр Пушкин Федор Тютчев
Личная библиотека

Сохранённое

Новая полка

Стихотворения

Закладки и полки хранятся в этом браузере.

Оформление сайта

Выберите фон. Настройка сохранится в этом браузере.

Спокойные

Пейзажи