Глава двадцать шестая. Что на русской земле бывает

В понедельник на четвертой неделе великого поста, когда во всех церквах города зазвонили к часам, Вязмитинов, по обыкновению, зашел на минуточку к Женни. Женни сидела на своем всегдашнем месте и работала. — Знаете, какую новость я вам могу сообщить? — спросила она Вязмитинова, когда тот присел за ее столиком, и, не дождавшись его ответа, тотчас же добавила: — Сегодня к нам Лиза будет — Вот как! — Да, и еще на целую неделю. — Что за благодать такая? — Няня непременно хочет говеть на этой неделе. — И Лизавета Егоровна тоже? — Да уж, верно, и она будет вместе говеть; там ведь у них церковь далеко, да и холодная. — И вы, пожалуй, тоже? — Я хотела на страстной говеть, но уж тоже отговею с ними. — Значит, теперь к вам.и глаз не показывай. — Отчего же это? — Да спасаться будете. — Это одно другому нимало не мешает. Напротив, приходите почаще, чтоб Лиза не скучала. Она сегодня приедет к вечеру, вы вечером и приходите и Зарницыну скажите, чтобы пришел. — Хорошо-с, — сказал Вязмитинов, — теперь пора в классы, — добавил он, взглянув на часы. — До свидания. — До свидания, Евгения Петровна. — Вы не знаете, доктор в городе? — Нет, кажется нет; а зайти разве за ним? — Да, если это вас не затруднит, зайдите, пожалуйста. В три часа Женни увидала из своего окна бахаревские сани, на которых сидела Лиза и старуха Абрамовна. Лиза смеялась и, заметив в окне Женни, весело кивнула ей головой. Гловацкая тотчас встала и вышла на крыльцо в ту же минуту, как перед ним остановились сани. — Ну же, ну, вылезай, няня, вытаскивай свой прах-то, — говорила, смеясь, Лиза. Абрамовна медленно высвобождалась из саней и ничего не отвечала. — Чего ты, Лиза, смеешься? — спросила Женни. — Да вот няня всю дорогу смешит. Няня молча вынимала подушки. Она была очень недовольна, а молодой садовник, отряженный состоять Лизиным зимним кучером, поглядывая на барышню, лукаво улыбался. — Что вы няню обижаете, право, — ласково заметила Гловацкая. — Да что им, матушка, делать-то, как не зубоскалить, — отвечала рассерженная старуха. — Я вот хочу, Женни, веру переменить, чтобы не говеть никогда, — подмигнув глазом, сказала Лиза. — Правда, что и ты это одобришь? Борис вон тоже согласен со мною: хотим в немцы идти. Абрамовна плюнула и полезла на крыльцо; Лиза и ее кучер засмеялись, и даже Женни не могла удержаться от улыбки, глядя на смешной гнев старухи. Прошло пять дней. Женни, Лиза и няня отговели. В эти дни их навещали Вязмитинов и Зарницын. Доктора не было в городе. Лиза была весела, спокойна, охотно рассуждала о самых обыденных вещах и даже нередко шутила и смеялась. Женни опять казалось, что Лиза словно та же самая, что и была до отъезда на зиму в город. — Как вам кажется Лиза? — спрашивала она отца. — Ничего. Я не знаю, что вы о ней сочинили себе: она такая же — как была. Посолиднела только, и больше ничего. Вязмитинов на такой же вопрос отвечал, что Лиза ужасно продвинулась вперед в познаниях, но что все это у нее как-то мешается. Видно, что читает что попало, — заключил он свое мнение. Ни с кем другим Женни не говорила о Лизе. В субботу говельщицы причащались за ранней обедней. В этот день они рано встали к заутрене, уморились и, возвратясь домой, тотчас после чаю заснули, потом пообедали и пошли к вечерне. Зарницын и Вязмитинов зашли в церковь, чтобы поздравить причастниц и проводить их, кстати, оттуда домой. Погода была теплая и немножко сырая. Дул южный ветерок, с крыш капали капели, дорожки по улицам чернели и маслились, но запад неба окрашивался холодным розовым светом и маленькие облачка с розовыми окраинами, спеша, обгоняли друг друга. — Будет морозец, — говорили люди, выходя от вечерни. — И с ветром, — добавляли другие. Посреди улицы, по мягкой, но довольно скользкой от санного натора дорожке шли Женни и Лиза. Возле них с обеих сторон шли Вязмитинов и Зарницын. Няня шла сзади. Несмотря на бесцеремонность и короткость своего обхождения с барышнями, она никогда не позволяла себе идти с ними рядом по улице. У поворота на набережную компания лицом к лицу встретилась с доктором. Он вел за руку свою дочку. — Доктор! доктор! здравствуйте! — заговорили почти все разом. — Здравствуйте, здравствуйте, — проговорил доктор с радостью, но как будто отчего-то растерявшись. Около них прошла довольно стройная молодая дама в песцовом салопе. Она вскользь, но внимательно взглянула на Женни и на Лизу, с более чем вежливой улыбкою ответила на поклон учителей и, прищурив глаза, пошла своею дорогою. Это была докторова жена, которую он поджидал, тащась с ноги на ногу с своим ребенком. — К нам, доктор, сегодня, — приглашала Розанова Женни. — Мы вот все идем к нам; приходите и вы. — Хорошо, постараюсь. — Нет, непременно приходите; мы будем вас ждать. — Ну, хорошо. — Придете? — Приду, приду непременно; вот только заведу домой дочку. Пойдем, Варюшка, — отнесся он к ребенку, и они расстались. — Так вот это его жена? — спросила Лиза. — Эта, — отвечал Зарницын. — Не нравится она мне. — Вы ее не рассмотрели: она еще недавно была очень недурна. — Я не о том говорю, а что-то нехорошо у нее лицо: эти разлетающиеся брови... собранный ротик, дерзкие глазки... что-то фальшивое, эгоистическое есть в этом лице. Нет, не нравится, — а тебе, Женни? — Что ж, я одну минуту ее видела, пока мы дали ей дорогу, но мне ее лицо тоже не понравилось. В передней их встретили Петр Лукич и дьякон с женою. — Как это мы вас обогнали? — спрашивал дьякон, снимая с Женни салоп, между тем как его жена целовала девиц своими пунцовыми губками. — Мы тихо шли и по большой улице, — отвечала Женни. В комнате были приятные сумерки. Подали свечи и самовар. Все уселись за столом в зале. Доктора долго ждали, но он не приходил. Отпивши чай, все перешли в гостиную: девушки и дьяконица сели на диване, а мужчины на стульях, около стола, на котором горела довольно хорошая, но очень старинная лампа. — Нет, в самом деле, Василий Иванович, будто вашего нового секретаря фамилия Дюмафис? — спрашивал Зарницын. — Уверяю вас, что Дюмафис, — серьезно отвечал дьякон. — Что это такое? Этого не может быть. — А почему бы это, по-вашему, не может быть? — Да как же, помилуйте; какой из духовного звания может быть Дюмафис? — Стало быть, может, когда есть уже. Вошел доктор и Помада. — А! excellentissime, illustrissime, atque sapientissime doctor! 1 — приветствовал Александровский Розанова. Доктор со всеми поздоровался радушно, но довольно сухо. Женни с Лизою посмотрели на его лицо, плохо скрывающее душевное расстройство, и в одно и то же время подумали о его жене. — О чем вы это спорили? — спросил доктор. — Да, вот и кстати! Доктор, может ли быть у секретаря консистории фамилия Дюмафис? — спросил Зарницын. — Это в православной консистории или в католической? — В православной. — Отчего же? В православной очень может. — А, что! — поддразнил дьякон. — Тут нет ничего удивительного. — Разумеется. Я ведь вот вам сейчас могу рассказать, как у нас происходят фамилии, так вы и поймете, что это может быть. У нас это на шесть категорий подразделяется. Первое, теперь фамилии по праздникам: Рождественский, Благовещенский, Богоявленский; второе, по высоким свойствам духа: Любомудров, Остромысленский; третье, по древним мужам: Демосфенов, Мильтиадский, Платонов; четвертое, по латинским качествам: Сапиентов, Аморов; пятое, по помещикам: помещик села, положим, Говоров, дьячок сына назовет Говоровский; помещик будет Красин, ну дьячков сын Красинский. Вот наша помещица была Александрова, я, в честь ее, Александровский. А то, шестое, уж по владычней милости: Мольеров, Рассинов, Мильтонов, Боссюэтов. Так и Дюмафис. Ничего тут нет удивительного. Просто по владычней милости фамилия, в честь. французскому писателю, да и все тут. Доктору и Помаде подали чай. — Что вы, будто как невеселы, наш милый доктор? — с участием спросил, проходя к столу, Петр Лукич. Розанов провел рукой по лбу и, вздохнув, сказал: — Ничего, Петр Лукич, устал очень, не так-то здоровится. — Медику стыдно жаловаться на нездоровье, — заметила дьяконица. Доктор взглянул на нее и ничего не ответил. Женни с Лизою опять переглянулись, и опять почему-то обе подумали о докторше. — Вы где это побывали целую недельку-то? — Сегодня утром вернулся из Коробьина. — Что там, Катерина Ивановна нездорова? — Что ей делается! Нет, там ужасное происшествие. — Что такое? — Да жена мужа убила. — Крестьянка? — Да, молоденькая бабочка, всего другой год замужем. — Как же это она его? — Да не одного его, а двоих. — Двоих? — Ах ты, боже мой! — Сссс! — раздалось с разных сторон. — Ну-с, расскажите, доктор. — Да бабочка была такая, молоденькая и хорошенькая, другой год, как говорю вам, всего замужем еще. Стал муж к ней с полгода неласков, бивал ее. Соседки стали запримечать, что он там за одной солдаткой молодой ухаживает, ну и рассказали ей. Она все плакала, грустила, а он ее, как водится, все еще усерднее да усерднее за эти слезы поколачивать стал. Была ярмарка; люди видели, как он платок купил. Баба ждет, что вот, мол, муж сжалился надо мною, платок купил, а платок в воскресенье у солдатки на голове очутился. Она опять плакать; он ее опять колотить. На прошлой неделе пошел он в половень копылья тесать, а топор позабыл дома. Жена видит топор, да и думает: что же он так пошел, должно быть забыл; взяла топор, да и несет мужу. Приходит в половень — мужа нет; туда, сюда глянула — нет нигде. А тут в половне так есть плетневая загородочка для ухаботья. Там всего в пояс вышины, или даже ниже. Она подошла к этой перегородке, да только глянула через нее, а муж-то там с солдаткой притаившись и лежит. Как она их увидала, ни одной секунды не думала. Топор раз, раз, и пошла валять. — Ах! — Га! — Фуй! — Боже ты мой! — раздались восклицания. — Обоих и убила? — Только мозг с ухаботьем перемешанный остался. — Ужасное дело. — Вот драма-то, — заметил Вязмитинов. — Да. Но, вот видите, — вот старый наш спор и на сцену, — вещь ужасная, борьба страстей, любовь, ревность, убийство, все есть, а драмы нет, — с многозначительной миной проговорил Зарницын» — А отчего же драмы нет? — Да какая ж драма? Что ж, вы на сцене изобразите, как он жену бил, как та выла, глядючи на красный платок солдатки, а потом головы им разнесла? Как же это ставить на сцену! Да и борьбы-то нравственной здесь не представите, потому что все грубо, коротко. Все не борется, а... решается. В таком быту народа у него нет своей драмы, да и быть не может: у него есть уголовные дела, но уж никак не драмы. — Ну, это еще старуха надвое гадала, — заметил сквозь зубы доктор. — По-вашему, что ж, есть драма? — Да, по-моему, есть их собственная драма. Поверьте, бабы коробьинские отлично входят в борьбу убийцы, а мы в нее не можем войти. — Да, но искусство не того требует: у искусства есть свои условия. — А им очень нужно ваше искусство и его условия. Вы говорите, что пришлось бы допустить побои на сцене, что ж, если таково дело, так и допускайте. Только если увидят, что актер не больно бьет, так расхохочутся. А о борьбе-то не беспокойтесь; борьба есть, только рассказать мы про эту борьбу не сумеем. — А они сами умеют? — Себе они это разъясняют толково, а нам груба их борьба, — вот и все. — Да ведь преступление последний шаг, пятый акт. Явление-то ведь стоит не на своих ногах, имеет основание не в самом себе, а в другом. Происхождение явлений совершается при беспрерывном и бесконечном посредстве самобытного элемента, — проговорил Вязмитинов. Доктор посмотрел на него и опять ничего не сказал. — А по-моему, снова повторяю, в народной жизни нет драмы, — настаивал Зарницын. — Да, удобной для воспроизведения на сцене, пожалуй; но ведь вон Островский и Писемский нашли же драму. — Всё уголовные дела. — Например, в «Грозе»-то? — Везде. — А по-вашему, что же, так у нас нет уж и самобытных драматических элементов? — Конечно; цивилизация равняет страсти, нивелирует стремления. — Нивелирует стремления? — Разумеется. — О да! Всемерно так: все стушуемся, сгладимся и будем одного поля ягода. Не знаю, Николай Степанович, что на это ответит Гегель, а по-моему, нелепо это, не меньше теории крайнего национального обособления. — Однако же вы не станете отвергать общечеловеческого драматизма в сочинениях Шекспира? — Нет-с, не стану. Зачем же мне его отвергать? — У всех людей натуры больше или меньше одинаковы. Воспитывайте их одинаково, и будет солидарность в стремлениях. — Вот вам и шишка на носу тунисского бея! — Да, это уж парадокс, — подтвердил Вязмитинов. — Что ж, стало быть, так и у каждого народа своя философия? — Ну, что еще выдумаете! Что тут о философии. Говоря о философии-то, я уж тоже позайму у Николая Степановича гегелевской ереси да гегелевскими словами отвечу вам, что философия невозможна там, где жизнь поглощена вседневными нуждами. Зри речь ученого мужа Гегеля, произнесенную в Берлине, если не ошибаюсь, осенью тысяча восемьсот двадцать восьмого года. Так, Николай Степанович? Вязмитинов качнул утвердительно головою. — Это по философии, — продолжал доктор, — а я вот вам еще докажу это своей методой. Может быть, c’est quelque chose de moujique, 1 ну да и я ведь не имею времени заниматься гуманными науками, а так, сырыми мозгами размышляю. Вы вот говорите, что у необразованных людей драматической борьбы нет. А я вам доложу, что она есть, и есть она у каждого такого народа своя, с своим складом, хоть ее на театре представлять, эту борьбу, и неловко. Возьмите, например, орловскую мещаночку Матрешу или Гашу в том положении, когда на их сестру шляпу надевают, и возьмите Мину, Иду или Берту из Митавы в соответственном же положении. Миночка сейчас свою комнатку уберет, распятие повесит — Давно указанная и вовсе не нужная. Зарницын был шокирован темами докторского рассказа, и всем было неловко выслушивать это при девицах. Один доктор, увлеченный пылкостью своей желчной натуры, не обращал на это никакого внимания. — Вы все драматических этюдов отыскиваете, — продолжал он. — Влезьте вон в сердце наемщику-рекруту, да и посмотрите, что там порою делается. В простой, несложной жизни, разумеется, борьба проста, и видны только одни конечные проявления, входящие в область уголовного дела, но это совсем не значит, что в жизни вовсе нет драмы. — Я готов перестать спорить, — отвечал Зарницын, — я утверждаю только, что у образованных людей всех наций драматическое в жизни общее, и это верно. — И это неверно, и сто тысяч раз неверно. «Гроза» не случится у француженки; ну, да это из того слоя, которому вы еще, по его невежеству, позволяете иметь некоторые национальные особенности характера, а я вот вам возьму драму из того слоя, который сравнен цивилизациею-то с Парижем и, пожалуй, с Лондоном. Я пять лет знаю эту драму и теперь, когда последнего ее актера, по достоверным сведениям, гложут черви, я ее расскажу. Если б я был писатель, я показал бы не вам одним, как происходят у нас дикие, вероятно у нас одних только и возможные драмы, да еще в кружке, который и по-русски-то не больно хорошо знает. А я вам уступлю это задаром: в десяти словах расскажу. Была барыня, молодая, умная, красавица, богатая; жила эта барыня не так далеко отсюда. Была у нее мать-старушка, аристократка коренная, женщина отличнейшая, несмотря на свой аристократизм. Был у молодой барыни муж, уж такой был — Это французская мелодрама, — заметил Зарницын. — Да как не мелодрама. Французская мелодрама на берегах Саванки. По-вашему ведь, вон в духовном ведомстве человек с фамилиею Дюмафис невозможен, что Все смотрели в пол или на свои ногти. Женни была красна до ушей: в ней говорила девичья стыдливость, и только няня молча глядела на доктора, стоя у притолоки. Она очень любила и самого его и его рассказы. Да Лиза, положив на ладонь подбородок, прямо и твердо смотрела в глаза рассказчику. — Это ужасно, — проговорил, наконец, Гловацкий. — Ужасный рассказ ваш, доктор! Чтобы переменить впечатление, не запить ли его водочкой? Женичка, распорядись, мой друг! — Пейте, а я ко двору. — Что ж это, доктор! — Да нет, уж не удерживайте, пожалуйста; я этого не выношу в некоторые минуты. — Ну, бог с вами. — Да. Прощайте. — Послезавтра Лиза уезжает; я надеюсь, вы завтра придете к нам, — сказала, прощаясь с доктором, Женни. — Приду, — отвечал доктор.