Глава двадцать седьмая. Кадриль в две пары

Лиза крепко пожала докторову руку, встретив его на другой день при входе в залу Гловацких. Это было воскресенье и двунадесятый праздник с разрешением рыбы, елея, вина и прочих житейских льгот. — Доктор! — сказала Лиза, став после чаю у одного окна. — Какие выводы делаете вы из вашей вчерашней истории и вообще из всего того, что вы встречаете в вашей жизни, кажется очень богатой самыми разнообразными столкновениями? Я все думала об этом и желаю, чтобы вы мне ответили, потому что меня это очень занимает. — Да какие ж выводы, Лизавета Егоровна? Если б я изобрел мазь для ращения волос, — употребляю слово мазь для того, чтобы не изобресть помаду при Помаде, — то я был бы богаче Ротшильда; а если бы я знал, как людям выйти из ужасных положений бескровной драмы, мое имя поставили бы на челе человечества. — Да, но у вас есть же какая-нибудь теория жизни? — Нет, Лизавета Егоровна, и не хочу я иметь ее. Теории-то эти, по моему мнению, погубили и губят людей. — Как же, ведь есть теории правильные, верные. — Не знаю таких и смею дерзостно думать, что до сих пор нет их. Лиза задумалась. — Нынешняя теория не гарантирует счастья? — Не гарантирует, Лизавета Егоровна. — А есть другие? — И те не гарантируют. — Значит, теории неверны? — Выходит, так. — А может быть, только люди слишком неспособны жить умнее? — Вот это всего вернее. Кто умеет жить, тот уставится во всякой рамке, а если б побольше было умелых, так и неумелые поняли бы, что им делать. — Это так. — Так мне кажется. Мы ведь все неумелые. Лиза пристально на него посмотрела. — Ну, а ваша теория? — спросила она. — Я вам сказал: моя теория — жить независимо от теорий, только не ходить по ногам людям. — А это не вразлад с жизнью? — Напротив, никогда так не легко ладить с жизнью, как слушаясь ее и присматриваясь к ней. Хотите непременно иметь знамя, ну, напишите на нем «испытуй и виждь», да и живите. — Что ж, по-вашему выйдет, что все заблуждаются? — Бедлам, Лизавета Егоровна. Давно сказано, что свет бедлам. — Так и мы ведь в этом бедламе, — смеясь, заметила Лиза. — И мы тоже. — Значит, чем же вернее ваша теория? — Вы слыхали, Лизавета Егоровна, про разбойника Прокрусту? — Нет, не слыхала. — Ну, так я вам расскажу. У Прокрусты была кровать. Кого бы он ни поймал, он клал на эту кровать. Если человек выходил как раз в меру этой кровати, то его спускали с нее и отпускали; если же короток, то вытягивали как раз в ее меру, а длинен, так обрубали, тоже как раз в ее меру. Разумеется, и выходило, что всякого либо повытянут, либо обрубят. Вот и эти теории-то то же самое прокрустово ложе. Они надоедят всем; поверьте, придет время, когда они всем надоедят, и как бы теоретики ни украшали свои кровати, люди от них бегать станут. Это уж теперь видно. Мужчины еще туда и сюда. У них дела выдуманного очень много. А женщины, которым главные, простые-то интересы в жизни ближе, посмотрите, в какой они омут их загонят. Либо уж те соскочут да сами такую еще теорию отхватают, что только ахнем. — Ну... постойте же еще. Я хотела бы знать, как вы смотрите на поступок этой женщины, о которой вы вчера рассказывали? — Это какое-то дикое, противоестественное исступление, которое, однако, у наших женщин прорывается. Бог их знает, как у них там выходит, а выходит. Ухаживает парень за девкой, а она на него не смотрит, другого любит. Вдруг тот ее обманул, она плачет, плачет, да разом в ноги другому. « Отколошмать, просит, ты его, моего лиходея; вымажь ей, разлушнице, дегтем ворота — я тебя, ей-богу, любить стану». И ведь станет любить. На зло ли это делается или как иначе, а уже черта своеобычная, как хотите. — Я на вчерашнюю историю так и смотрю, Лизавета Егоровна, как на несчастье. Потому-то я предпочитаю мою теорию, что в ней нет ни шарлатанства, ни самоуверенности. Мне одно понятно, что все эти теории или вытягивают чувства, или обрубают разум, а я верю, что — Доктор! мы все на вас в претензии, — сказала, подходя к ним, Женни, — вы философствуете здесь с Лизой, а мы хотели бы обоих вас видеть там. — Повинуюсь, — отвечал доктор и пошел в гостиную. Через несколько минут туда вошла и Лиза. Дьякон встал, обнял жену и сказал: — Ну-ка, мать дьяконица, побренчи мне для праздника на фортоплясе. Духовная чета вышла, и через минуту в зале раздался довольно смелый аккомпанемент, под который дьякон запел: — «Нет ее с тобою», — дребезжащим голосом подтянул Петр Лукич, подходя к старому фортепьяно, над которым висел портрет, подтверждавший, что игуменья была совершенно права, находя Женни живым подобием своей матери. Дьяконица переменила музыку и взяла другой, веселый аккорд, под который дьякон тотчас запел; — Да, теперь там очень прелестно пить, гулять и особенно танцевать по колено в снегу, — острил Зарницын, выходя в залу. За ним вышла Женни и Вязмитинов. Дьяконица заиграла вальс. Дьякон подал руку Евгении Петровне, все посторонились, и пара замелькала по зале. — Позвольте просить вас, — отнесся Зарницын, входя в гостиную, где оставалась в раздумье Бахарева. Лиза тихо поднялась с места и молча подала свою руку Зарницыну. По зале замелькала вторая пара. — Папа! — кадриль с вами, — сказала Женни. — Что ты, матушка, бог с тобой. У меня уж ноги не ходят, а она в кадриль меня тянет. Вон бери молодых. — Доктор, с вами? — Помилуйте, Евгения Петровна, я сто лет уж не танцевал. — Пожалуйста! — Сделайте милость, увольте. — Фуй! девушка вас просит, а вы отказываетесь. — Юстин Феликсович, вы? — Извольте, — отвечал Помада. — Лиза, а ты бери Николая Степановича. — Нет-с, нет, я, как доктор, забыл уж, как и танцуют. — Тем лучше, тем лучше. Смешнее будет. — В самом деле, нуте-ка их, пару неумелых, доктора с Николаем Степановичем в кадриль. Так и будет кадриль неспособных, — шутил Петр Лукич. — Бери, Лиза. Играйте, душка Александра Васильевна! Женни расшалилась. Дьяконица сыграла ритурнель. — Ангажируйте же, господа! — крикнул Зарницын. — Нет, позвольте, позвольте! Это вот как нужно сделать, — заговорил дьякон, — вот мой платок, завязываю на одном уголке узелочек; теперь, господа, извольте тянуть, кто кому достанется. Узелочек будет хоть Лизавета Егоровна. Ну-с, смелее тяните, доктор: кто кому достанется? Девушки стояли рядом. Отступление было невозможно, всем хотелось веселиться. Доктор взял за уголок платка и потянул. На уголке был узелочек. — Господа! — весело крикнул дьякон. — По мудрому решению самой судьбы, доктору Розанову достается Обе пары стали на места. У дверей показались Абрамовна, Паланя и Яковлевич. «Черт знает, что это такое!» — размышлял оставшийся за штатом Помада, укладывая в карман чистый платок, которым намеревался обернуть руку. Случайности не забывали кандидата. — Шэн, шэн! вырабатывайте шэн, Николай Степанович, — кричал Вязмитинову доктор, отплясывая с Лизой. Кадриль часто путалась, и, наконец, по милости шэнов, танцоры совсем спутались и стали. Все смеялись; всем было весело. Женни вспомнила о дьяконице и сказала: — Господа, составляйте другую кадриль, я буду играть. — Нет, пусти, я, а ты танцуй, — возразила Лиза и села за фортепьяно. Зарницын танцевал с Женни, Помада, обернув платком вечно потевшие руки, с дьяконицей. Окончив кадриль, Лиза заиграла вальс. Зарницын понесся с дьяконицей, а Помада с Женни. Доктор подошел к Абрамовне, нагнулся к ее уху, как бы желая шепнуть ей что-то.по секрету, и, неожиданно схватив старуху за талию, начал вертеть ее по зале, напевая: «О мейн либер Августен, Августен, Августен!» Лиза едва могла играть. Обернувшись лицом к оригинальной паре, она помирала со смеха, так же как и вся остальная компания. Дьякон, выбивая ладонями такт, совсем спустился на пол и как-то пищал от хохота. У Лизы от смеха глаза были полны слез, и она кричала: — Прах, прах танцует, вот он настоящий-то прах! К довершению сцены доктор, таская упирающуюся старуху, споткнулся на Помаду, сбил его с ног, и все втроем полетели на пол. Музыка прекратилась. Лиза легла на клавиши, и в целом доме несколько минут раздавалось: — Ох! ха, ха, ха! ох, ха, ха, ха! Няня была слишком умна, чтобы сердиться, но и не хотела не заявить, хоть шутя, своего неудовольствия доктору. Поднимаясь, она сказала: — Вот тебе, вертопрах ты этакой! И дала весьма изрядную затрещину подвернувшемуся Юстину Помаде. — О, черт возьми, однако что же это такое в самом деле? — вскрикнул Помада, выходя из роли комического лица в балете. Общий хохот возобновился. — Прости, батюшка, я ведь совсем не тебя хотела, — говорила старуха, обнимая и целуя ни в чем не повинного Помаду. За полночь, уже с шапкою в руке, дьякон, проходя мимо фортепьяно, не вытерпел, еще присел и запел, сам себе аккомпанируя: — «О Зевес! помилуй меня и ее!» — подхватили все хором. Дьякон допел всю эту песенку с хоральным припевом и, при последнем куплете изменив этот припев в слова: «О Зевес! помилуй Сашеньку мою!», поцеловал у жены руку и решительно закрыл фортепьяно. — Полно, набесились, — сказал он. Все стали прощаться. — Прощайте, — сказал доктор, протягивая руку Бахаревой. Лиза ответила: — До свидания, доктор, — и пожала его руку так, как женщины умеют это делать, когда хотят рукою сказать: будем друзьями. Никто никогда не видал Лизы такою оживленною и детски веселою, как она была в этот вечер.