Глава двадцать восьмая. Глава без названия

Пост кончался, была страстная неделя. Погода стояла прекрасная: дни светлые, тихие и теплые. Снег весь подернулся черным тюлем, и местами показались большие прогалины, особенно по взлобочкам. Проходные — Из этого кочета прок будет; ты его, этого кочета, береги, — опираясь на вилы, говорил жене мужик, показывая на гуляющего по парному навозу петуха. — Это настоящая птица, ласковая к курам, а того, рябенького-то, бесприменно надыть его зарезать к празднику: как есть он пустой петух совсем, все по углам один слоняется. И мужик, плюнув на руки, снова ковырял вилами; баба, пошевеливая плечами и понявой, шла в сени, а обреченный в лапшу стоик поправлял свои бурды. Отлично чувствуешь себя в эту пору в деревне, хотя и живешь, зная, что за ворота двора ступить некуда. Природа облагает человека зажорами и, по народному выражению, не река уже топит, а лужа. Была такая пора в Мереве. Река Саванка поднялась, вспучилась, но лед еще не трогался. Все ставни в бахаревском доме были открыты, и в некоторых окнах отворены форточки. На дворе вечерело. Няня отправилась ставить самовар. Лиза стояла у окна. Заложив назад свои ручки, она глядела на покрывавшееся вечерним румянцем небо и о чем-то думала; а кругом тишь ненарушимая. Бахаревский кабинет, в котором обитала Лиза после своего бегства, теперь снова не напоминал жилого покоя. В нем среди пола стоял уложенный чемодан, дорожный сак и несколько узелочков. Подушки, всегда покоившиеся на оттоманках, скинули свои белые рубашечки и, надев ситцевые капоты песочного цвета с лиловым горошком, — Здравствуйте, Лизавета Егоровна! — сказал кто-то сзади погруженной в себя Лизы. Девушка вздрогнула от нечаянности и оглянулась: перед нею стоял доктор. — Вот сюрприз-то! — сказала она приветливо, протягивая ему свою руку. — Что, вы уезжаете? — Да, завтра еду к своим. — Надолго? — Я думаю, уж с ними вместе возвращусь. Как это вы догадались заехать? — Ехал мимо из Лужков. — Что, опять людей резали? — Да, опять одного человечка порезал и зашил. Доктор и Лиза рассмеялись. — Как вы поедете? Дорог нет совсем. Я верхом на своей пристяжной, да и то совсем было и себя и лошадь утопил в зажоре за вашим садом. — Да мне ведь по шоссе. — И то правда. — Вы меня чайком напоите, Лизавета Егоровна? — Как же, как же! Няня сейчас принесет самовар. — Что это на вас за странный наряд? — Как странный? — Вы точно турчанка. Лиза была в темном марселиновом платье, без кринолина и в домашней длинной меховой шубке с горностаевым воротником и горностаевой опушкой. Этот наряд очень шел к Лизе. Она оглянула себя и сказала: — Я завтра еду, все уложено: это мой дорожный наряд. Сегодня открыли дом, день был такой хороший, я все ходила по пустым комнатам, так славно. Вы знаете весь наш дом? — Нет, всего не знаю. — Хотите, пойдемте, пока еще светло. Я вам покажу свою комнату. — Вот и моя комната, — сказала Лиза. — Хорошенькая комнатка. — Да, прежде я жила вот в этой; тут гадко, и затвориться даже нельзя было. Я тут очень много плакала. — Оттого что комната нехороша? — Нет, оттого что глупа была. Доктор с Лизой обошли весь дом и возвратились в залу, где Абрамовна уже наливала чай. Старуха в шутку избранила доктора за вертопрашество, а потом сказала: — Ты вот дай мне, а не то хоть припиши в аптеку какой-нибудь масти, чтобы можно мне промеж крыл себе ею мазать. Смерть как у меня промежду вот этих вот крыл-то, смерть как ломит с вечера. И доктор и Лиза были очень в духе. Напившись чаю, Розанов стал прощаться. — Посидите еще, — сказала Лиза. — Нет, не могу, Лизавета Егоровна. Если б мог, я бы и сам от вас не торопился. Совсем свечерело, и бледная луна осветила голубую великолепную ночь. Был легонький вешний морозец, покрывший проталины тонкою, хрупкою слюдой. Гость и хозяйка вышли на крыльцо. Доктор взял у садовника повод своей лошади и протянул руку Лизе. — Хотите, я вас провожу до околицы? — спросила Лиза, кладя свою ручку в протянутую ей руку доктора. — Отказываться от такого милого внимания не смею, но чтоб вы не простудились... — Ничего, тут дорожка вся оттаяла, земля одна, да и я же сейчас надену калоши. Не дожидаясь ответа, Лиза порхнула за дверь и через минуту вышла на крыльцо в калошах и большом мериносовом платке. Какие этой порой бывают ночи прелестные, нельзя рассказать тому, кто не видал их или, видевши, не чувствовал крепкого, могучего и обаятельного их влияния. В эти ночи, когда под ногою хрустит беленькая слюда, раскинутая по черным талинам, нельзя размышлять ни о грозном часе последнего расчета с жизнью, ни о ловком обходе подводных камней моря житейского. Даже сама досужая старушка-нужда забывается легким сном, и не слышно ее ворчливых соображений насчет завтрашнего дня. Надежд! надежд! сколько темных и неясных, но благотворных и здоровых надежд слетают к человеку, когда он дышит воздухом голубой, светлой ночи, наступающей после теплого дня в конце марта. «Август теплее марта», говорит пословица. Точно, жарки и сладострастны немые ночи августа, но нет у них того таинственного могущества, которым мартовская ночь каждого смертного хотя на несколько мгновений обращает в кандидата прав Юстина Помаду. — Какая чудесная ночь! — невольно воскликнула Лиза, выходя с доктором за угол сада. — Поэтическая ночь! — заметил доктор, дыша полною грудью. — А вы верите, доктор, в поэзию? — Как же, Лизавета Егоровна, не верить в то, что существует? — Странно! доктора все материалисты. По крайней мере мне они всегда такими представлялись. — Это обнаруживает в вас большую наблюдательность. Больше или меньше мы действительно все материалисты, да вряд ли можно идеальничать, возясь с скальпелем в разлагающейся махине, именуемой человеком. — То-то я и удивляюсь, что вы восторгаетесь ночью, точно как Юстин Феликсович. Доктор засмеялся. — Странны, право, бывают в обществе многие понятия, но уж страннее того, которое досталось этому несчастному материализму, и придумать нельзя. Думают, Вот ночь, этот льющийся воздух, трепетный, робкий свет, искренний разговор с молодой, чуткой женщиной, — тут поэзия, а там вон проза. — Где это? — В городе. Лиза задумалась и потом спросила: — Вам, я думаю, тяжело иногда жить, доктор? — Да, нелегко иногда бывает, Лизавета Егоровна. — Что вы не вырветесь из вашего положения? — Да как же из него вырваться? Тут нужно и вырываться, и прорываться, и надрываться, и разрываться, и все что хотите. — Ну, и что ж такое? — А то, что сил у меня на это не хватит, да и, откровенно скажу вам, думаю я, что изгаженного вконец уж не склеишь и не поправишь. — Какой вздор! Вы ведь еще очень молоды, я думаю. — Да, мне немного лет. — И при ваших-то дарованиях, в этом возрасте, вы считаете себя уже погибшим и отпетым! — Да, считаю, Лизавета Егоровна, и уверен, что это на самом деле. Я не могу ничего сделать хорошего: сил нет. Я ведь с детства в каком-то разладе с жизнью. Мать при мне отца поедом ела за то, что тот не умел низко кланяться; молодость моя прошла у моего дяди, такого нравственного развратителя, что и нет ему подобного. Еще тогда все мои чистые порывы повытоптали. Попробовал полюбить всем сердцем... совсем черт знает что вышло. Вся смелость меня оставила. — Уезжайте отсюда в столицу, ищите кафедры, — проговорила Лиза после небольшой паузы. — А семья? — Да, брак ужасное дело! — тихо проговорила Лиза. — Для мужчины дело страшное. — Я думаю, и для женщины. — Ну, с известной точки зрения, женщина все-таки меньшим рискует. — Это как? — Так, например, в экономическом отношении женщина приобретает себе работника, и потом, даже в случае неудачи, у женщины, хотя мало-мальски достойной чувства, все-таки еще остается надежда встретиться с новой привязанностью и отдохнуть в ней. — А у мужчины разве не то же самое? — Нет-с, далеко не то самое. Женщину ее несчастие в браке делает еще гораздо интереснее, а для женатого мужчины, если он несчастлив, что остается? Связишки, интрижки и всякая такая гадость, — а любви нет. — Отчего же? — Оттого, что порядочная женщина не видит себе места в такой любви. — Странно! Я думаю совсем напротив. Порядочная-то, то есть настоящая женщина, всегда найдет себе место в такой любви. — Это по теории. — Но разве и эта теория неверна? — Нет, кажется, верна, да на практике только не оправдывается. — Помилуйте: разве может быть что-нибудь приятнее для женщины, как поднять человека на честную работу? — Да только как-то не бывает этого. Это для нас, должно быть, философия будущего. Теперь же мужчина: Подъехал в саночках Помада, возвратившийся из города. Доктор повидался с ним и вспрыгнул на лошадь. — Прощайте, — сказала ему Лиза. — Только вы обдумайте наш разговор. Вы, кажется, очень ошибаетесь на этот раз. По-моему, безысходных положений нет. — Хорошо, Лизавета Егоровна, буду думать, — шутливо ответил доктор и поехал крупной рысью в город, а Лиза с Помадою пошли к дому.