30. М. А. Языкову. 9 (21)—11 (23) января 1853. Английский канал

Английский канал, 9/21 января. Я уж Вам сказал, кажется, что писать письма к приятелям для меня большая отрада. Вот отчего, после отправленного дней пять тому назад письма к Вам, пишу опять, и пишу на ходу, во время сильной качки; хотя строки выходят кривы, рука отходит от стола или стол от руки, но я утвердился в своей позиции крепко. Мне кажется, если б я теперь воротился домой, то первые дни жил бы непременно под влиянием нынешних моих впечатлений. Я бы не мог равнодушно смотреть на свободно стоящую мебель: мне всё казалось бы, что ее надо принайтовить, а окна задраить, книги и разные мелочи уставить на полках с рейкам и и вообще взять нужные предосторожности против качки. При первом свежем ветре я, забывшись, ждал бы, что сейчас засвистят всех наверх брать рифы, то есть уменьшать паруса, как это делают в настоящую минуту. Вот неудобства плавать на парусном судне: ни погулять свободно, ни сесть отдохнуть на палубе; надо совершенно благословенную погоду, чтобы можно было ходить прямо или чтоб на палубе не топталось человек 200, а часто и все 400. Этою погодою наслаждаются только в тропиках, где от сотворения 6 8 мира неизменно дует один и тот же ветер, в северном полушарии в одну, а в южном — в другую сторону, то есть пассат. Но до тех пор нам еще недели три или даже месяц ждать, а теперь мы бьемся третьи сутки в Англий- (вишь ведь, как качнуло!) ском канале. Снялись с якоря 6-го января в Крещенье, рано утром, при попутном ветре, а к вечеру задул противный, и мы лавируем то правым, то левым галсом, а вперед почти ни на шаг. Делать нечего: казенные бумаги мы все отправили с консулом, снимаясь с якоря, тогда и я послал письмо к Кореневу и Майковым, а это письмо пошло с английским лоцманом, который провожает нас по всему Каналу, до самого океана. Делать, я говорю, теперь нечего: маленький, 13-тилетний Лазарев (сын адмирала), с которым я по просьбе капитана занимаюсь русским языком, занят теперь другим делом: его тошнит, или травит, как здесь шутя говорят, толкнешься к отцу Аввакуму — тот или сидит у адмирала и куш ает/ или почивает; чиновника из Министерства иностр(анных) дел 0 травит пуще Лазарева; капитан и офицеры в свежий ветер неистово преданы своему делу, кричат, командуют, все наверху, мой сосед, милый добрый Посьет, пишет вот рядом со мной письма. Отчего ж и мне не написать? Я знаю, что Вы не будете в претензии, как бы и что бы я ни написал: видите, как я уверен в Вашей дружбе! Плавание в бурное время по Английскому каналу считается не совсем удобным: место неширокое, раздолья большому судну мало, а валяет на обе стороны так, что держись: оттого и берут лоцмана, хорошо знающего местность. Он и в туман, по грунту, доставаемому лотом, узнает место и указывает, куда держать. Всего опаснее ночи: боятся как огня встречи с кораблями, которых снует по Каналу взад и вперед множество. Если столкнуться с кораблем побольше нашего, то мы пойдем ко дну, если поменьше, то ему худо, но во всяком случае, если и не ко дну, то обломает и то и другое. От этого, лишь завидят впереди огни, поднимают вопли, жгут бенгальские огни, а иногда и палят, чтоб дать знать о себе встречному судну. Моя каюта, как Вы видели, вверху, и я всё не могу привыкнуть к шуму, постоянно раздающемуся у меня над самой» головой, особенно в бурю, когда работы, а с ними и шум усиливаются. Тогда я беру подушку и отправляюсь спать в кают-компанию, на диван, с немалым ворчаньем и de tres mauvaise humeur* на качку. Вот уж это третью ночь так делается: напрасно я хочу заснуть, только одолеет дремота, вдруг толчок набок, всё заскрипит, зашевелится, и быстро проснешься; опять заснешь — потянут какие-нибудь брассы, или шкоты, или фалы, человек 60 затопают ногами — как не взбеситься? Но вчера мне совестно стало за свою досаду: я лег в кают-компании и начал засыпать, несмотря на сильную качку, как вдруг выбежал из своей каюты в одной рубашке бедный Гошкевич, чиновник; он со стоном бросился на круглый диван, потом перебежал на скамью, потом лег на пол и нигде не находил места. Его рвало желчью; он мучился и тоской, и головной болью. Я дал ему воды, а потом уж и не знал, что делать: нашел на полу кусочек апельсинной корки и дал ему пожевать, думая, авось поможет. Нет, ничто не помогает; я оставил его и заснул, если не сладко, то весьма покойно; но мне и сквозь сон всё слышались его стенания. Многих укачивает, между прочим и некоторых офицеров: инойе командует, стоя на вахтенной скамье, потом его потравит за борт, и он опять командует. Между прочим, и адмирала однажды тоже укачало. Это здесь нипочем. Матросам просто не велят укачиваться. Пусть его травит, а он все-таки должен делать свое дело. Вчера что-то медленно накрывали на стол. Первый лейтенант 1 послал узнать о причине; ему донесли, что повара укачало. Он строго послал ему сказать, чтоб его не укачивало, — и обед тотчас подали. Я третьего дня почувствовал было какой-то намек на дурноту, но без всяких последствий, и не от качки, а от посторонних причин: я целый день не выходил на воздух, потом обедал, выпив, разумеется, две-три рюмки вина, и доспался до того состояния, до какого, бывало, и я, и Вы, Михай- ло Алекс (андрович), сыпшіи и дома, то есть проснешься и чувствуешь, что на голову будто надета горячая сковорода, а рта не разожмешь сразу, так в нем слипнется всё от тяжелого и сытного дыхания. Вы в таком* случае прибегали, помнится, к бане как самому полезному средству, а я искал спасения в соде. Вот и здесь со мной случился такой же грех, а я еще выкурил трубку прекрепкого купленного в Портсмуте табаку и вдруг почувствовал, что меня как будто хочет укачивать, но я уверил себя, что это глупость. И в самом деле, только лишь вышел на воздух, как и следов не осталось. Так до сих пор морская болезнь и не коснулась меня, аппетит как у кадета в воскресенье, а морской воздух почти совершенно заменяет моцион. Если Майковы получили и читали Вам мое письмо, то Вы уже знаете, что мы идем не через Америку, а через мыс Доброй Надежды, 2 потом через Зондский пролив в Манилу, оттуда к маленьким островкам, под 27° с. ш., Бонин-Сима, где к нам пристанет русский корвет и еще компанейское судно, назначенные идти вместе. 3 С нами же отсюда вышла и шкуна паровая, купленная здесь; 4 она ныряла, как утка, а потом и разлучилась с нами; от Бонин-Сима пойдем уже в Китай и т. д. Обратный путь предполагается через Америку. И обо всем этом гораздо меньше толкуют, нежели как бывало при сборах куда-нибудь в Царское Село или Ораниенбаум. 5 А хотите знать расстояния? От Англии до Азорских островов 2250 миль (каждая миля 13 / 4 версты), оттуда до экватора 1020 м(иль); от экватора до м(ыса) Добр(ой) Надежды — 3180 м(иль); от м(ыса) Д(оброй) Н(адежды) до Зондского пролива 5400 м (иль), да нет, скучно; лучше проехать, нежели считать. Узнавайте через Ал(ександ)ра Петровича Коренева, куда и как отправлять ко мне письма. Если напишете, тотчас же и отнесите Ваше письмо или к Кореневу, или в Азиятский департамент М(инистерства) и(ностранных) д<ел>, к столоначальнику Заблоцкому, а если случай есть, то к самому Любимову, 6 так, может быть, поспеете к здешней ост-индской почте, и тогда я получу Ваше письмо на мысе Доброй Надежды. Из Азиатского д е п ар т а м е н т а отправят письмо с казенными депешами и скажут Вам адрес. А Вы просто напишите: такому-то, на русский фрегат «Паллада», по-русски и по-английски: to be forw arded on board o f the russian frigate Pallas. И впоследствии не уставайте время от времени писать и отдавать в Азиатский д(епартамент), справляясь там, когда посылать. Ну до свидания. Скоро второй час, сейчас обедать, а до тех пор надо побегать по палубе или, лучше 3 сказать, потанцевать, потому что в строгом смысле х о дить нельзя. Огромные, зеленого, почти изумрудного цвета волны грядами катятся, и фрегат с треском, охая тяжело, с трудом переваливается через каждую такую гряду. Берегов не видать. До вечера. 11/23 янв<аря>. 7 До вечера: как не до вечера! Вот только на третий день после того вечера я мог взяться опять за перо. Теперь я вижу, что наш адмирал был прав, вычеркнув в одной моей бумаге слово непременно. «На море нет непременно», — сказал он. И точно нет. Мы при попутном ветре хотели непременно выйти в океан, а вот уже пятые сутки бьемся еще в Английском канале и теперь только, в сию минуту, проходим знаменитый Эд- дистонский м аяк, 8 огромный столп, построенный на камне среди моря. Бурун хватает, говорят, до самого фонаря. Что же помешало мне писать к Вам третьего дня вечером? Буря, но ведь какая! Я лег было после обеда спать, как нашел первый шквал: это проходное облако с дождем, градом и молниею. Суматоха поднялась страшная, беготня, топот, командование и свистки. Облако набежало на фрегат, затрясло, закачало и вымочило его. Но я так тепло укрылся в своей койке, что, как ни любопытно было подойти к окну и отдернуть занавеску, — но искать туфли, надевать халат! так и перетерпел любопытство, а потом, когда стало опять светло, утешил себя мыслью,“ что не успел. Вдруг опять потемнело; ветер загудел, как в лесу, рванул фрегат в одну, в другую сторону, и опять прошло. Через четверть часа опять стало темнеть; вижу, что спать нет возможности от возни наверху, — нечего делать — оделся собственноручно и вышел на палубу. Там было всё начальство — и вся команда, кроме, разумеется, отца Аввакума, который насчет бурь и качки одинакового со мной мнения, то есть что удобнее быть в горизонтальном положении и преимущественно в своей койке, нежели стоять на ногах, когда качает. Его тоже не укачивает. Между тем чиновник Гошкевич, отнюдь не разделяя нашего мнения насчет горизонтального положения, должен, однако же, поневоле следовать нашему примеру, по невозможности стоять на ногах: так сильно травит его. Ш квалы всё сильнее и сильнее повторялись весь вечер и всю ночь, самую беспокойную с тех пор, как мы выехали. Я добрался кое-как до кают-компании и опять-таки лег там на том самом голубом диванчике, который Вы, Мих<айло> А лександрович), видели в верхней каюте, и даже мы, помните, сидели на нем, ожидая долго Бутакова. 9 Офицеры то бегали наверх, то сбегали покурить, а качка всё усиливалась. Фрегат рылся носом в волнах или ложился совсем набок. При одном таком толчке, прежде нежели я опомнился, меня с диваном бросило от стены в сторону. Сначала бывшие тут офицеры: Криднер, Бутаков и Лосев 0 напугались, думая, что диваном ушибет меня, но когда увидели, что диван помчался к дверям, а я перевалился прямо на софу, устроенную около бизань-мачты, разразились хохотом, за ними и я. Они удивились, с какою ловкостью и как быстро я улегся на новом месте и как покойно падал, вытянув руки и ноги, как будто заранее приготовился. Но и всякий из них что-нибудь да получил: тот плечом хватился о косяк, другой приобрел шишку, ударившись головой о потолок, а третьего озадачило дверью.к