31. Семьям Языковых и Майковых. 18 (30) января 1853. Фуншал

18/30 января 1853. Фунчал, на о<строве) Мадере. Милые друзья мои, Языковы и Майковы. Пишу вам общее письмо, потому что нет решительно времени писать особо. Неделю тому назад я писал к Вам, Мих(айло) Алекс(андрович), последнее письмо, и большое, из Портсмута, а теперь вот уже где я: на Мадере! От Англии до этого острова считается 1200 италиян- ских миль (около 2000 верст): мы пробежали их в пятеро суток с небольшим, случай редкий, но нас гнал штормовой ветер, и мы плыли буквально между двумя рядами холмов, из которых каждый величиной по крайней мере с парголовский Парнас. Не стану описывать, чего натерпишься в этом плавании, когда фрегат кладет то на один, то на другой бок, когда всё на нем так и ходит взад и вперед, все скрыпит, трещит и вот того и гляди развалится. И это пятеро суток, не переставая. Я и трусил жестоко, и каялся, что, впрочем, предвидел до начала путешествия, и даже не раз падал духом. А мы пробежали всего пятую часть одного океана, а их надо переплыть три или четыре. По временам находит сомнение, выдержу ли я. По ночам я валяюсь одетый, кое-как и где ни попало, днем тоже ищу покойного утла и не нахожу. Но подивитесь: если б мне теперь предложили воротиться, я едва ли бы согласился. За пятидневные страдания я чувствую себя вполне вознагражденным. До сих пор всё еще было холодно, даже и тогда, когда мы были на параллели Португалии и Испании, но едва только сегодня подошли к Мадере, как солнце начало печь, как едва ли печет у нас в июле. Мы все высыпали на палубу: чудный остров, как колоссальная декорация, рос в наших глазах — и вот оно передо мной, всё то, что я до сих пор видел только на картинах, видел и сомневался. Я чуть не заплакал, когда на меня дохнуло воздухом, какого легкие мои не вкушали никогда. Я, разумеется, сейчас же бросился на берег, и по мере того как шлюпка подвигалась к земле, ароматический запах трав и цветов становился сильнее. Адмирал, я, старший лейтенант и маленький Лазарев обедали у консула, который не знал, чем и как нас угостить. Само собою разумеется, что мадера всех сортов и цветов играла не последнюю роль за обедом и после обеда; за десертом стол покрылся всевозможными фруктами и цветами: бананы, апельсины и еще какие-то невиданные и неслыханные плоды красовались вместе. Мадера имеет, между прочим, ту особенность, что на ней растут и тропические, и наши северные растения. Я взял один цветок и сказал хозяйке, что вложу в письмо к моим соотечественницам несколько листков с этого цветка. Вдруг моя португалка (консул португалец) прыг в сад и нанесла кучу цветов, прося послать несколько листков и от нее. Я этого бы не сделал, разумеется, а сказал так только, чтоб как-нибудь ее поблагодарить за гостеприимство (она молодая, хорошенькая, бледная, с черными глазами и чудесно сложена), но теперь вот посылаю вам, Евгения Петровна, Екатерина Александровна, Ю ния Дмитриевна и Элликонида Александровна, — вы, кажется, все охотницы до этой дряни, не подеритесь только — это память с Мадеры. Но главная часть пребывания моего на Мадере ознаменовалась преоригинальной поездкой в горы: консул и товарищи мои пустились верхом. Я тоже подумывал было занести ногу на серого коня, но вспомнив, как дорого обходились мне такие поездки болью в ногах, остановился в раздумье, как вдруг хозяин предложил, не угодно ли мне ехать в паланкине. Весьма угодно — и вот явилось двое португальцев с носилками: это нечто вроде детской колясочки, и помчались в горы, между виноградниками, а двое мальчишек, из которых один болтал по-французски, а другой по-английски, шли по бокам. Надо было лечь в колясочке — и я, воображая всех вас около себя, помирал со смеху, а потом привык, как будто это всегда должно быть так. По каким местам они несли меня, где я останавливался, что видел, всего не опишешь. Скажу только, что если б я больше ничего не увидел, то было бы и этого помнить всю жизнь. А они говорят, что еще у них зима, природа, слышь, мертва и т. п. Что же летом, когда я не знал, что мне делать в моем суконном пальто? Прогулка моя продолжалась пять часов, я въехал с одной стороны горы, а воротился по другой. Вдруг навстречу мне мои донкихоты — и мы, глядя друг на друга, разразились хохотом. Носильщики еще дорогой заметили, что я, должно быть, толст. Они останавливались у трех трактиров и потчевали меня вином, но как я мочил только губы, то пили усердно, разумеется, на мой счет, а пот с них ручьями. Что за край, что за воздух, что за небо! Ах, друзья мои, зачем вас нет здесь: не уехал бы никуда, кажется. Сами жители признались, что у них никогда трех дней не бывает дурной погоды. Обнимаю вас всех, Мих(айло) Алек(сандровича), Кат(ерину) и Элл(икониду) Ал(ександровну), Евгению Петровн(у), Николая Аполл(оновича) и Аполлона, и Владимира с женой (ей тоже листок), и Льховского, и всех, всех.® Не забудьте поклониться Алек(сандре) А лексан д ровне) и Андр(ею) А(ндреевичу), братьям вашим, Вя- 6 чесл<аву> В асильевичу), 0 Ростовским, а особенно другу м оем у/1 1 На конверте: Via England. Russia. St. P'etersburg. Его высокоблагородию Михайле Александровичу Языкову. В С.-Петербурге. На Невском проспекте, у Аничкова моста, в доме Лопатина, в конторе комиссионерства и агентства Языкова и К0. 2