35. М. А. Языкову и его семье. 18 (30)—19 (31) мая 1853. Зондский пролив

Зондский пролив, в виду о(строва) Явы. 18/30 мая 1853. Вручитель этого письма — тот самый Бутаков (Иван Иванович), который, помните, любезный мой друг, Михайло Александрович, еще нагрубил нам на фрегате тем, что заставил ждать себя часа два? Он оказался славным добрым малым, готовым на всякое обязательное дело. Примите же его и как вестника о приятеле, и как хорошего человека, тем более что у него в Петербурге знакомых — ни души. Он весь век служил в Черном море — и недаром: он великолепный моряк. При бездействии он апатичен и любит приткнуться куда-нибудь в угол и поспать; но в бурю и вообще в критическую минуту — весь огонь. Вот и теперь, в эту минуту орет так, что, я думаю, голос его разом слышен и на Яве, и на Суматре. Он второе лицо на фрегате — и чуть нужна распорядительность, быстрота: лопнет ли что-нибудь, сорвется ли с места, потечет ли вода потоками в корабль, — он тут — голос его слышен над всеми и всюду, а быстрота его соображений и распоряжений — изумительна. Адмирал посылает его курьером просить фрегата поновее и покрепче взамен «Паллады», которая течет как решето и к продолжительному плаванию оказывается весьма неблагонадежной. На другой или третий день по выходе с мыса Доброй Надежды нас трепну- ла буря, которая, обнаружив непрочность судна, и заставила просить другого. А то, пожалуй, пришлось бы слезть с него на чужом берегу или, еще хуже, середи моря. Между тем мы идем в самые сомнительные, малоизвестные и ураганистые моря. Не знаем, дадут ли другой фрегат или велят воротиться через Камчатку и Сибирь. Последнее едва вероятно: куда деть 400 человек матросов? В Камчатке ни в одном порте не хватит помещения и продовольствия для них. Вы, конечно, получили мои письма с мыса Доброй Надежды? К тем сведениям, какие там есть, прибавить почти нечего, 12-го апреля мы снялись с якоря и вышли в Южный океан, 14-го вытерпели вышесказанную бурю, потом понеслись по 11 узлов (18 верст) в час и вот в месяц пронеслись до Зондского пролива, то есть 5800 морских миль, а это составляет ровно 10 000 верст. Да и засели у входа в пролив: трое суток продолжается мертвый штиль. До Батавии всего 30 миль, берег виден со всех сторон, с сопками, лесами, скалами, а не дается. Небо чудесно, особенно ночью: что за луна, что за звезды! Не хочется уйти с палубы. То мелькнет блестящий метеор, то сверкает ослепительная молния. Но что за жары стоят — а еще зима! Мы в 6-м градусе южной ш ироты, солнце теперь свирепствует по ту сторону экватора, а здесь дожди, тучи, грозы и жары, там же — просто жары. Не знаешь, куда уйти, куда деться. Днем жар палит, ночью душит. По лбу, по вискам, по щекам текут ручьи. А что еще ожидает нас по ту сторону экватора, куда идем через несколько дней? Не говорите никогда в России: ж арко, по крайней мере при мне: осмею. Но Иван Иваныч Вам всё расскажет. Если придется вовремя, то оставьте его у себя, вместо меня, на щи или на ботвинью, а вместо пирожного велите подать ему пару сырых луковиц — любит. Мы с ним на Мадере ходили у консула по саду и вдруг, между ананасами, кофейными, банановыми деревьями и олеандрами, видим — что же? — наш зеленый лук. Хотя нас ожидал за обедом десерт из тропических плодов, но мы взяли да потихоньку и съели с ним лучку. Он вам всё расскажет: как я думал, что никогда не привыкну к морю, и хотел воротиться, как шум каната, топот людей и свисток не давали мне спать и я уходил уснуть в общую каюту, как я прежде в качку не мог ступить шагу и просиживал по суткам на одном месте или падал со всех ног при малейшем покушении пройти, как мечтал о возвращении в Россию и как, наконец, привык ко всему; в качку хожу, как матрос, сплю и не слышу подчас пушечного выстрела, ем и не проливаю супа, когда стол ходит взад и вперед, как, наконец, привык к этой странной, необыкновенной жизни и как не хочется воротиться теперь. Конечно, он скажет вам то, что вы очень хорошо знаете, то есть что я так же ленив, так же не нахожу никогда досуга для работы, как мне всё мешает дело делать — и качка, и жар, и неловко сидеть, и неудобно писать и т. п. 6 Вы что — прекрасный, добрый друг мой Екатерина Александровна. Дайте мне руку, обе — целую их с обеих сторон. Верите ли Вы, что меня нет, что я не прихожу ежедневно вечером показывать Вам свою большую физиономию? Я часто вижу во сне всех вас и вашу залу, только не новую, а прежнюю, к новой не привык. Что Коля? Что Еня? А новая — каково ведет себя? Часто ли приходится Вам краснеть за ее невежливости при гостях? Что друг мой Авд(отья) Андр<еевна)в делает? Я полагаю — то же, что Вы. — Здоровы ли Вы, Элликонида Александровна: браните ли меня или заступаетесь? Но авось не приходится Вам делать ни того ни другого: меня большая часть приходящих к Вам друзей забыли — пусть их — не забывайте лишь Вы. Да где это я? Неужели в самом деле в Батавии, а не на Литейной, у Симеона? 0 Иногда сильно хочется уверить себя в противном, хочется побежать к Вам, потом в клуб. Не верится мне что-то в эти океаны, в эту Яву да Суматру, не верится потому, что переходы морские как-то незаметны. Не увидишь, как проглотишь 10 000 верст. Я боюсь, что земля покажется мне чересчур мала, когда мы объедем ее всю. Я никому не пишу, кроме вас, а хотел бы написать к Майковым, разумеется, но я подозреваю их где-нибудь на даче (ведь у вас лето теперь), и мне совестно, если Бутаков понапрасну будет отыскивать их по городу и должен будет отдать письмо в прихожей. Вы дайте им прочесть это письмо и скажите, что я располагаю написать к ним с почтой из Гон-Конга, и к Кореневу тоже. У Вас везде знакомые, мой милый Михайло Александрович): не достанете ли Вы Бутакову билета в Эрмитаж? 1 Ему хочется посмотреть. Но Вы так добры ко всем, что, верно, будете добры еще более к человеку, приехавшему издалека, да еще с вестями о многолюбящем Вас приятеле. Вашему попечению, Екатерина Александровна, вверяю прилагаемое здесь письмо. Прикажите повернее отдать его на почту. Это к родным, и потому мне хочется, чтоб оно дошло. 2 Я потому не прямо Вас прошу, М ихайло Алекс (андрович), что видал не раз, как Вы, взяв какое-нибудь нужное письмо, счет и т. п., а иногда и деньги, положите в бумажник, потом ездите, ездите по городу да и привезете назад, вместо того чтобы отдать где следует, а иногда и потеряете. Вот я и надеюсь, что Катерина Александровна не допустит Вас до такого гнусного поступка. В Бутакове мы лишаемся еще и ночного собеседника. Четверо нас собираемся всегда у капитана вечером закусит ь и сидим часов до двух. Вот и Иван Иваныч (друг и товарищ Уньковского, капитана) присутствует тут же. 3 Кланяйтесь, пожалуйста, всем знакомым, не забудьте ваших родных, 4 Корпіей 5 также, Анненкову (да не тут ли Вы, ІІ(авел) В(асильевич)?), так возьмите поклон лично. И всем, всем — Никитенке, Одоевскому, Лонгинову, Современникам и Отеч(ественным) записк а м } . , 1 6 Напишите ко мне, пожалуйста, да не мешкайте, в Гон-Конг. Уведомьте обо всем и обо всех. Адрес так: Hong-Kong. Via England. 1 China. M -r Gontcharoff, on board of the russian frigate «Pallas». To the care of Mess-rs Williams Anthon & C°. А впрочем, спросите Бутакова, не будет ли казенных отправлений. Он тоже будет писать. 19 (мая). Сейчас подходим к берегу, к Анжерскому рейду. 7 Фрегат ожил, всё приоделось, зашевелилось. К нам наехало множество малайцев — с бананами, ананасами, апельсинами — etc. Полуголые, с жвачкой во рту, похожие на обезьян. А какой берег смотрит на нас: весь утонул в лесу, не то что на мысе Д(оброй) Н(адеж- ды). Если нельзя ехать отсюда Бутакову на пароходе в Индию, то и мы не остановимся, а прямо пройдем в Сингапур, чтобы застать пароход, отправляющийся в Суэц. 8 Жаль, хотелось бы съездить в Батавию! До свидания: бумаг множество — тороплюсь. Весь и всегда Ваш И. Гончаров. Когда мы стояли на мысе Доброй Надежды, туда же пришла и «Двина». Опять мы свиделись с Колзако- вым.е 1 9