36. Н. А. Майкову и его семье. 25 мая (6 июня)—26 мая (7 июня) 1853. Сингапурский пролив

25 мая/7 июня 1853. Сингапорский пролив. Здравствуйте, Николай Аполлонович, Евгения Петровна и вы все, милые и милыя люди. Не хотел было я писать к вам — сердит, что вы не пишете, а еще подозреваю, что вы где-нибудь на травке (ведь у вас лето) ж арите опенок да не-ловит е рыбу, и потому боялся, дойдет ли письмо, не напрасно ли тружусь. Но — авось. Не ожидайте от меня писем с описаниями, картинами и т. п. Зачем же пишу так много и так глупо к вам? — спросите вы, имея полное право на то. А затем, что писать для меня, как я окончательно убедился, сделалось, или и прежде было, да я не замечал, такою потребностью, как для Чичикова Петрушки — читать. Как он читать — так я люблю® писать без цели, так, для самоуслаждения, или, пожалуй, ich singe noin dur Vogel singt.* Пишешь — выходят слова, строки, в которых что-то звучит, которые можно не только читать, но запечатать и послать к друзьям. Зачем же глупо пишу, следует вопрос? Тупею с летами, это раз, а потом — чуть явится путная мысль, меткая заметка, — я возьму да и запишу в памятную книжку, думая, не годится ли после на что, хотя после холодного размышления сам же увижу, что ничего не будет. Третий вопрос: зачем к вам пишу? Ужели отвечать на этот вопрос и ужели вы его сделаете? Прибавлю к этому последнему вопросу только, что я пишу с моря, боясь недосуга и суматохи, которой подвергаешься неминуемо, как только станешь на якорь. 8 К вечеру надеемся прийти в Сингапор, где на минуточку остановимся, чтобы ссадить нашего офицера Бутакова, отправляющегося через Ост-Индию в Европу и Петербург курьером просить другого фрегата вместо «Паллады», отказывающейся служить, за ветхостию и дряблостью. Не дадут — так придется ворочаться Сибирью, и то еще хорошо, если придется ворочаться. Но в Камчатке нечем кормить и негде поместить 400 человек: оттого и нужно ехать морем. Сингапор! Вот он мелькает множеством огней в темноте; мы сию минуту стали на якорь. Джохор — какие названия, что за места. Воздух точно в теплице, не просто жарок, а влажно-жарок. К нам пристали миль за 40 четыре малайца. Они говорят, да я вчера в путешествии американской экспедиции и сам читал, что Сингапор изобилует фруктами. Они привезли нам несколько превосходных ананасов и завтра обещали привезти бесчисленное множество по доллару за сотню! Фруктов родится здесь до двадцати сортов. Мы теперь в северном полушарии опять, в 2-х градусах от экватора. С нетерпением буду ждать утра, чтобы взглянуть на этот клочок Индии, восточный базар и европейский рынок, на котором толпится до 20 азиатских племен, кроме европейцев. Корабли всех родов, форм и видов стоят на рейде; город — сплав Европы, Китая и Индии, торговля всемирная и без запрета; даже малайские пираты смело приезжают для сбыта награбленных товаров. Какая ночь теперь, если б Вы видели, друг мой Евгения Петровна: ни за что бы не легли так рано спать, как обыкновенно ложитесь. Я понимаю теперь, почему под таким небом родятся поэтические грезы вроде индийских поэм, арабских сказок, почему воображение здесь создавало только гигантские или страстные образы, перед которыми так бледны наши создания и от которых северному читателю делается тяжело, как от кошемара. Только в таком влажном, проникающем организм, раздражающем нервы воздухе и можног выдумать Сакун- талу. Вот где бы делать любовь-то, в этом отечестве ядовитых перцев! Ах, Ю (нинь}ка, друг мой: зачем Вы не здесь теперь: мы бы предались индейской любви и Ваше 6 19-летнее упорное сопротивление 0 пало бы перед силой палящих лучей здешнего солнца, перед теплой сыростью воздуха, перед жгучестью крепкого перцу.д Да от меня ли вы, полно, слышите всё это — Ява, Сингапур, Джохор? Куда это занесет иногда судьба человека! и главное, чем хорошо — занесет незаметно. Вы — дома: читаете, пишете в своей комнате, ложитесь в свою постель, мелькнет м (еся)ц,е два, вдруг вам говорят, что вы за десять тысяч верст от того места, в котором были, кажется, вчера. Если придется вам ехать далеко, ступайте морем — не заметите, говорю вам. Давно ли я был на мысе Доброй Надежды (откуда писал вам два письма)? 1 А теперь, через 43 дня, перенесся за 6000 миль (10 000 верст). Мы плыли счастливо: в 34 дня дошли до Зондского пролива и на сутки останавливались у о(строва) Явы, но не в Батавии, которой избегают суда ради нездорового климата, а в 70 милях от нее, на анжерском рейде. 2 Сначала я возроптал, что не идем в Батавию, а потом обрадовался, когда съехал на берег в Анжере. Это маленькая деревушка, состоящая из двух-трех переулков без — домов. Живут там китайцы и малайцы просто в лесу. Сойдя на этот берег, я был почти счастлив: наконец я путешествовал, как мечтал путешествовать — среди лесов, в глуши, в невозделанной красоте. До сих пор, даже в Африке, мы ездили по расчищенным местам, по проложенным дорогам, заезжали в удобные отели: здесь ничего этого нет. Человек начинает врубаться в нетронутый лес, а лес-то весь состоит из кокосовых пальм, фиговых и множества других, неизвестных мне, по крайнему моему* невежеству в ботанике, деревьев, сквозь которые и пробраться нельзя. Мы целой толпой пошли гулять и, несмотря на страшный жар, не утомлялись: так было всё ново, прекрасно. Всё противоположно виденному: в Африке глаз ищет зелени и едва находит кучу кустарников, везде серые мрачные утесы, здесь негде ноги поставить на голую землю, всё в зелени. Даже отдельные брошенные на воду камни, и те обросли деревьями, как бородой. В Анжере тем прекрасно, что никого, так сказать, нет. Здесь первенствуют еще звери, и природа дает им великолепнейшие квартиры в своих пальмовых лесах и тростниках, а несколько европейцев живут (трое) в низеньком кирпичном доме; есть и голландская крепостца с двумя-тремя пушками, в которые, я думаю, мальчишки тоже, как в Белогорской“ крепости, понабросали камешков и всякой дряни; 3 прочие же, то есть малайцы и китайцы, живут в каких-то хлевах из бамбуковых жердей с крышами из кокосовых листьев. Китайцы с косами, в своих костюмах, но отлично говорят по-английски; малайцы по пояс голые, а внизу кругом тела обернут в виде юбки кусок бумажной материи, да платок на голове — вот и всё; под юбкой же — нет ничего, то есть платья — я разумею — нет. Они навезли нам и обезьян, и попугаев, и оленей с барана ростом, и плодов, бананов, ананасов, кокосов и т. п. И вот опять у нас целую неделю до самого Сингапура появляются тропические плоды за десертом. Здесь-то, в этих жарах, мы познали сладость кокосовых орехов и постигли всю важность роли, которую они играют в тропических странах. В нем заключается жиденькое, разведенное будто водой молоко, утоляющее жажду, но не очень вкусное; а мы придумали выжиматьк и из ядра молоко, как из миндаля, — вышло превосходное питье, соединяющее в себе свойл аромат, немного похожий на миндаль, потом густоту коровьих сливок и прохладительность оржада. 4 Я, как проснусь, мой Фаддеев несет мне целую бутылку таких сливок, добываемых из одного ореха, с небольшою примесью воды. Мы еще придумали есть это молоко с бананами. — Мы остались в Анжере и вечером: опять я вспомнил Вас, Ев(гения) Петровна, сидя на балконе китайской лавки, в которой мы пили чай, лимонад. Что это за вечер! Этот же влажный, жаркий воздух, светлое тропическое небо, которое“ без луны блестит, как у нас в лунную ночь, наконец, разнообразнейший говор, треск, вопли, чириканье птиц и насекомых. Вдруг в воздухе начали плавать — не то звезды, не то огоньки — особенно красиво освещали они колоссальное дерево баниан, под которым в Анжере располагается целый съестной рынок. 5 Эти огоньки просто — светящиеся мухи. Мы наловили несколько и стали рассматривать, откуда это у них льется свет. Откуда бы вы думали, mesdames? — из-под хвоста! Да еще какой свет: фантастически зеленый, как бенгальский огонь. Ползет, а из-под хвоста так и льются лучи этого света, несмотря на' свечи. Я перевернул одну, желая добраться до источника, что же: под самым хвостом помещена у нее прекрасная яркая звезда! Каковы мухи? вот что у них под хвостом: не то что у наших!" — Мы четверо шли по лесу сзади других и прозевали чудесную вещь: они вдруг увидали в мутной речке крокодила, пробиравшего по каменьям, бросились за ним, но он скрылся в чащу кустов, куда они не решились следовать за ним, боясь змей. Видели и даже убили змею. — Вечером малайцы сидели в куче на пятках на улице и одни готовили из какой-то дряни ужин, другие резали траву для жвачки. У всех за щекой набито этой травы:1 6 от этого у всех рот похож на трубку, из которой лет десять курили жуковский табак. 7 — Мы уехали сере- ди этой живой, полной призраков темноты и были как нельзя более довольны прогулкой. Уеду далеко, может быть, вернусь в Россию, но долго мне не забыть Явы. Вообще весь Зондский пролив, Ява, Суматра и мелкие острова — это будто сады зелени: не знаешь, куда смотреть, чем любоваться. У нас есть шкипер Яков Васильевич:1 8 я на другой день после Анжера спросил его, отчего не видать его почти никогда на берегу. — «Что там делать?" по-ихнему, — отвечал он, указывая на Анжер, — я говорить не умею, да и не люблю как-то съезжать: берега — это только баловство и деньгам перевод; скажут, берег, должность позабываешь, тянет туда, а за- чем-с?..» — И он очень неблагосклонно поглядывал то на Яву, то на Суматру. Жарко, ах жарко! И Вы бы, друг мой Николай Аполлонович, не сказали, что не жарко, а только хорошо . 9 Хорошо — для ананасов да черепах (которых мы тоже накупили), да еще для Фаддеева. Я изнемогаю, сижу с поникшей головой, во рту сохнет, аппетита нет, а он войдет ко мне в каютур и только приговаривает: «Господи! Как тепло, хорошо!» — Вчера он отличился, когда пристала шлюпка с малайцами. Он в это время доставал из-за борта воду и обливал меня. «Кто это там приехал на шлюпке?» — спросил я. — «Должно быть, опять чухны, Ваше высокоб<лагоро}дие», — отвечал он, разумея малайцев. Сингапурс 26. Утро. Какое оживленное утро! Мы кругом в островах, в зелени; около нас целая флотилия индейских и китайских лодок, крик, шум на всех языках. Ко мне в дверь (моя каюта наверху, подле капитанской) ломятся толпой индейцы, портные, прачки, маклера, все суют рекомендации от разных судов. Вот и Иван Иваныч (Бутаков, который едет курьером в П е тербург» 0 стучится в дверь. — Чего, мол, Вам? — «Да вот, — говорит, — попробуйте фрукт мангустан», — и дал какое-то яблочко; в нем кисло-сладкое беловатое ядро, окруженное красным мясом — едят белое ядро — отлично. Пишу, а самого так и тянет туда, на палубу, индийцы горланят, продают раковины, фрукты, вижу, матросы охапками носят ананасы — и какие — с дыню, не только желтоватые, но красные, по полуторы копейки серебр(ом) штука, дюжина шиллинг, сотня — полтора целковых. Мне Гошкевич мимоходом бросил четыре ананаса в каюту,т и они заняли целую полку, вот режу один — сок течет. Позвольте попотчевать вас: вот этот Вам, Е(вгения) П(етровна); это — Вам, Ю (нинь)ка, Вам, маленькая старушка, 1 — недостает — эй, Фаддеев, принеси дюжину... Вон все матросы вооружены ножом и ананасом. А жарко, жарче вчерашнего. Нельзя поверить, сколько градусов, термометр сейчас лопнул — от пушечных выстрелов, которыми, по обыкновению, салютовали здешнему флагу. Но у нас случилось не- счастие: одному заряжавшему пушку матросу оторвало обе руки совсем — делают операцию, слышен стон... Эпизод нехорош, но что делать? — Этот трагический случай как-то дополняетУ оживленную картину утра и этой новой для нас суматохи. Сколько хочется накупить всякой всячины, но, к сожалению, некуда деть. Возьму, что можно: беда, если придется перемещаться на другое судно. Вы, Аполлон, как-то говорили мне, чтобы я не забыл сказать Вам о сильной тропической буре и о моих к ней отношениях. С нами случилось то, о чем Вы говорили, — но что сказать? почти нечего. Во-1-х, бури нет, а есть свежие и крепкие ветра, штормы и ураганы. Нас прихватил шторм у мыса Д(оброй) Н(адежды), лишь только мы отъехали от него верст 200. Этот шторм окончательно и доказал, что фрегат наш более чем плох. 2 Я сидел в кают-компании, когда буря началась. Качка усиливалась, сначала взяли рифы, то есть уменьшили паруса, но ветер крепчал, их убрали совсем, кроме самых необходимых. Началась течь как в решете, всё ничего, в общей каюте было еще сухо, но фрегат начал черпать бортами, да еще дождь проливной пошел, и вдруг хлынули целые потоки к нам, вниз. Меня адмирал звал не раз, через посланного, вверх — полюбоваться картиной, где блеск луны и молнии спорил друг с другом, но как на палубе на четверть ходила вода, то я и не пошел, думая удержать свою сухую позицию до конца бури. А когда вода хлынула в десять каскадов и к нам, мы оттуда поневоле бросились вон, вверх, по трапам лились тоже потоки, а я в башмаках и летнем костюме. Вверху я насмотрелся и молнии и луны, наслушался и грома и ветра, но через пять минут я весь был мокрехонек, добрался до своей каюты, переменил белье, заснул и не знаю до сих пор, как и когда кончился шторм.Ф Хорошая сторона морских неприятностей замечательна своею странностью: через час не остается даже воспоминания от претерпенного беспокойства, страха, мокроты и морской болезни, у кого она бывает. Я до сих пор продолжаю не понимать, что это за болезнь. Вообще я, слава Богу, так во многом свыкся с морем, что теперь некоторых своих беспокойств, тревог, страхов и неудобств даже не понимаю и удивляюсь, как могло тревожить меня вначале то или другое. Бывало, от шумах маневров, стука и пальбы я не мог уснуть, а теперь ни за что не проснусь, разве сбросит совсем с постели; прежде, бывало, беспрестанно в голове присутствует сомнение, не случилось бы того, другого, а теперь не верится никак, чтоб могло случиться, — словом, как прежде хотелось бы отвсюду воротиться, так теперь ни за что не воротился бы, хотя в некоторых отношениях мне бывает нехорошо. Но ведь куда ни спрячься, везде постигнет своя доля нехорошего, и я, похандрив, заключаю частенько, что мне очень хорошо. Нехорошо мне особенно потому, что я до сих пор не веду своих записок, о Боже мой! сколько интересного видишь и сколько способности чувствуешь в себе записать это! И между тем часто недели проходят в бездействии: от качки невозможно физически писать, всё рвется из рук, а чуть выдается свободная минута, надо приниматься за казенный журнал. И в том много отстал. Это досаднее всяких бурь. А propos* о бурях, еще слово о них: 21-го мая, когда уж мы вышли из Зондского пролива,“ меня разбудил крик: «Смерч — пушку зарядить ядром!» Я выбежал — смотрю: в одном месте море кипит столбом, как будто пароход идет, а из тучи тянется к нему какая-то труба, вроде насоса, и тянет воду. Стрелять не понадобилось, смерч лопнул сам, не дошедши до нас. Красиво, но слабо, я ожидал больше. Вот разве дальше в Китайском море потешат нас тай-фуны, то есть тифоны, 3 так те любят поломать стеньги, а иногда и мачты. Вообще вторая часть плавания нашего знаменовалась беспрерывными штилями, ежедневными грозами и шквалами — то-то бы страшновато было другу моему, Е(вгении) П(етровне), а нам, старым морякам, некогда было и замечать этого. Я раз в грозу занялся — чем вы думаете? Перекладывал тихохонько из деревянного ящ ика в жестяной — тысячу спичек: тихохонько — потому что спички — великий грех на корабле. Не сказывайте Ивану Ивановичу (Бутакову), если увидите его у Языкова или если он сам привезет Вам письмо: он второе лицо на фрегате, друг и товарищ командира Уньковского. 4 По возвращении, пожалуй, отнимет спички, а мне — мат без них. Он лихой моряк и добрый малый. Но довольно об всём: простите, что так долго занял вас собою. Погодите, напишу разве еще из Гон-Конга, а там уйдем в такие места, где и почты нет. Странное дело: меня никогда не интересовало слишком тридесятое государство, куда мы стремимся: оно не дико, но и не цивилизованно и я мало занимался им, а теперь лишь подумаю, что придется увидеть его, так сердце замирает. Здоровы ли вы, что делаете? сходитесь ли в известные часы и вспоминаете ли об отсутствующем приятеле? Он помнит вас — будьте в том уверены, если только память его на что-нибудь годится вам, — и 3 / 4 радости в возвращении полагает в надежде увидеть вас всех здоровыми, вместе, в том же укромном и много любимом им уголке, в котором он так ласково был пригрет“1 половину своей жизни. Вы что делаете, молодые 5 в обоюдном смысле? Немудрено, я думаю, угадать, что. Вы что — Ю (нинька), обнял бы Вас, несмотря на Ал(ександра) П авлови ча). Я отсюда, даже с Малаккского полуострова чую, Ю (нинь)ка, что у Вас опять — другой или который бишь?“* 2 6 ох, как я растолстел — куда ему? Должно быть, от морских бедствий — не знаю, только у меня растет другое брюхо рядом с прежним, повыше. Это бы ничего, уж видно, горькая участь такая, но что досадно, так это то, что всякий из моих спутников, встретясь со мной утром, непременно потрогает пальцем это второе мое брюхо, как будто не веря, в самом ли деле это так или накладка. Ты, Бурька, что? А Вы, милый мой Льховский... что за странность, что во всяком письме приходится Вам стоять рядом с Бурькой? Поди, чай, вы понемногу складываетесь — в следующем письме разлучитесь. Что бы вам сказать особенное о себе или о путешествии: да, вот что: часть известных вам зверских наклонностей, несмотря на всю гуманность, сопутствует мне и вокруг света. На мысе Д(оброй) Н(адежды), например, я прибил на Львиной горе готтентота — зачем надул! (Не правда ли, громко: Львиная гора, готтентот, прибил.). 1 А на днях велел высечь Фаддеева. Последнее обстоятельство замечательно тем, что я с самого начала похода всё проповедовал о гуманности и жарко спорил с капитаном, который меньше“ 150 линьков 8 виновным не дает, говоря, что меньше ему стыдно давать, не по званию. А вдруг и сам высек, но, будучи маленького звания здесь, выпросил, чтоб ему дали только 20. Худо служит, а знаете ли отчего: я не бью его, не кричу, а прошу и плачу жалованье. Невероятно, а правда. Скажите:3 «О, род людской, достойный...» 9 и т. д. До свидания. Пишите или чрез Азиятский д е п а р та м е н т, или в Гон-Конг: у Языкова есть адрес, как хотите, только пишите. Весь и всюду Ваш... Гончаров. Кланяйтесь всем, но писем, пожалуйста, другим 0 не читайте, а берегите до меня, может быть, понадобятся мне для записок. Не показывайте потому, что пишу их решительно для вас, небрежно.« Мы, кажется, пробудем здесь неделю и потом в Гон-Конг.а а 3 ° Кланяйтесь Борозднам, княгине, Поздеевой, Яновскому, Кашкаровым, Дудышкину, Солику, Павлу Степановичу}6 6 3 1 etc. etc. К Влад(имиру) Г ригорьевичу) хочу написать из Гон-Конга. 2 Марья Ф ед(оровна), что сегодня за обедом? не ботвинья ли? Ах, если бы.вв У нас щи и салат из ананасов.^ Что Вы, Капитан: приучаетесь ли понемногу говорить правду или всё еще того?.. Во всяком случае, здравствуйте, любезнейший друг!“