45. Н. А. Майкову и его семье. 15 (27) сентября 1853. Нагасаки

Нагасаки, 15/27 сентября 1853. Хотя я и недавно писал к вам, милые друзья, но меня так тешит мысль, что строки эти дойдут до вас, что я, за неимением времени, выдумываю минуты писать к вам. Вот выдумал писать в два часа ночи, несмотря на то что с рассветом начнут мыть палубу с песком и камнями, что делается над самой головой, потом станут брам-реи и брам-стеньги 2 подымать, потом артиллерийское ученье делать, следовательно, поспать вдоволь не дадут. Я даже не уверен, что письмо дойдет до вас при нынешних обстоятельствах в Европе и в Китае. Вчера нам привезли известие, что Шангай (самый важный из 5-ти открытых европейцам портов) взят инсургентами, что в России война, англичане против нас:4 всё это должно затруднить наши сношения с Петербургом. Дай Бог, чтоб слухи о войне не оправдались: это расстроило бы наши планы во многом. Мы только что завязали деятельные сношения с японцами, а тут надо всё бросить и уйти, хотя на время, а может быть и совсем, не кончив дел. Впрочем, мы как-нибудь да получим ваши письма, пишите только через Министерство иностран(ных) дел, а оттуда пришлют тем или другим путем, с депешами или с курьерами. — Я писал к вам в начале августа, и если англичане не перехватывают на своих почтовых конторах адресованных в Россию депеш, то около половины ноября вы должны получить через Михаила Парфеныча кучку вот эдаких же безобразных листков от меня. Тогда же писал и к Языковым, к Кореневу и Льховскому. А это письмо привезет к вам, может быть, наш курьер mr Бодиско (дядя его наш посланник в Америке):6 7 это очень милый, любезный, умный и, как видите, mesdames, красивый молодой человек (трепещите, юные мужья, а Вы, Ю (нинь)ка, берегитесь и не измените мне в 26-й раз). Он русский по рождению и подданству, а воспитан в Америке, в Соединенных Штатах: les extrémités se touchent,* как видите; я разумею здесь extrémités du monde** только, a не другие, потому что этот мнимый американец спит и видит служить России изо всей своей мочи. Он обещал свято передать лично мои письма: надеюсь, что Вы, друг мой Евг(ения) Петровна, посадите его на самое лучшее место в Вашей гостиной, то есть между Катериной Павловной и Анной Ивановной, сами, с обычным Вам достоинством, в чепце, непременно с палевыми лентами (этот цвет Вам так к лицу), с лорнеткой, сядете на диван, имея подле себя с правой стороны Ю (ниньку), а с левой Бурьку; Марью Алексеевну,®1 0 m-lle Sainte,*** 1 Настасью Степановну 2 иг Кашкарова в тот день из дома удалить, буде они тут случатся. Тогда Вы ему на французском или английском наречии (Вы ведь учились, я помню), потому что он по-русски не силен, и скажете, что Вам заблагорассудится. Он Вам расскажет про мое житье-бытье. А Вы, Николай Аполлонович, покажите ему Ваши картины, особенно женские головки, 3 а если можно, так и не одни головки. Он Вам, пожалуй, порасскажет о цветных женщинах. Если спросите его невзначай о сандвичан- ках, то он наверное покраснеет. Что вам сказать о себе — нечего, разве что я чудовищно потолстел, что иногда бываю так болен своею печенью, что теряю надежду даже воротиться. Недавно такая боль около печени и сердца и вместе такая тоска одолела, что яд опасался слечь. К счастию, явилось развлечение и легче стало. Развлечение это состояло в свидании адмирала с нагасакским губернатором. Я бы описал вам всю эту церемонию, да долго будет и не сумею. 4 Скажу только, что вся эта сцена будто вырванае из какого-нибудь фантастического балета или оперы. Я думал, что я сижу* в партере большого театра или вижу одну из тех картин, в которых действительности не веришь. 5 Вы там в Европе решаете теперь вопрос, быть или не быть, а мы спорим о том, сидеть или не сидеть, то есть стоя ли принять бумагу от нас или сидя, 6 и опять задумались над вопросом, как сидя: на полу или на стульях, и наконец решили, что на том и на другом: мы — на стульях, японцы на полу. Теперь представьте себе, вдруг семь наших военных шлюпок двинулись при звуках музыки, при кликах «ура» по рейду, между тем как суда наши с верху до низу покрылись разноцветными флагами всех наций, а матросы стояли по реям. Мы, в строгом порядке, всёи с музыкой, ехали верст пять мимо великолепнейших, обработанных берегов, цветущих холмов, бухт, деревень. Берег усыпан был любопытным,* тощим, голым, жалким на взгляд народом и еще более жалкими солдатами; на берегу мы отказались сесть в носилки, в которые 1 трудно было влезть всякому из нас, а мне просто нельзя, и пошли пешком. Впереди шел церемонияльным маршем наш караул, потом музыканты, потом офицеры наши, потом адмирал и вслед за ним его небольшая свита, в которой был и я. Все были в парадных мундирах, а я в единственном и, стало быть, в самом парадном фраке. Мы шли по узенькой улице, поднялись на какую-то лестницу. Колонна солдат“ змеилась, идя« по лестнице, музыка далеко разносилась по берегу, по сторонам стояли какие-то чуче- лы с ружьями (в чехлах) и сонно смотрели на нас. Я сам думал, не во сне ли я? Нет: явно слышу крик офицера по-русски: «левое плечо вперед — марш!», потом стройный топот шагов, вижу блеск штыков, и вот колонна скрылась под какие-то ворота, музыка заиграла глухо и вдруг стихла. Мы пришли. Смотрю — открытая галерея: это вход в губернаторский дом. Мы вошли по ступеням и шли по ряду комнат до приемной залы. Все комнаты унизаны были по стенам сидевшими в несколько рядов на полу японскими офицерами и чиновниками в парадных платьях. Представьте себе до ста человек, которые бы побились об заклад о том, кто сделает глупее рожу: вот эдакие сидели тут. Может быть, многим из них не нужно было очень" и стараться об этом. Они, по восточной манере, не глядели ни на кого и ни на что, но всё видели. В приемной зале по сторонам сидело тоже человек 30, по-своему, на пятках, с такими же сонными и безмысленными лицами. Желание и обычай их казаться при старшем как можно глупее доходит до самоотверж ения. 7 Тут я увидел много знакомых, даже приятелей. Некоторые, очень бойкие на фрегате, тут совершенно присмирели. Я хотел некоторым из них кивнуть: куда! и не глядят, не смеют. Вот, например, друг мой Баба-Го- родзаймон , 8 который, лишь завидит меня на фрегате, кричит: «Гончаров!», жмет руку и чокается рюмкой, тут и не замечает ничего. Он не глядит ни направо, ни налево, ни прямо — как это они умеют делать, не знаю, — он даже похудел немного от усилия показаться как можно почтительнее. Вышел губернатор, с важным и весьма неглупым выражением на лице — это, я думаю, оттого, что он был тут старший. При другом, старшем себя, он бы тоже поглупел немало. Стали разговаривать через переводчиков, которые (двое) лежали, касаясь лбом пола, и по-голландски передавали нам слова губернатора. Тут я чуть было не нарушил всей важности этой сцены. Надо знать, что пол у японцев покрыт тонкими и мягкими циновками, и так как у них нет ни столов, ни стульев и они едят на полу, то адмирал, чтобы оказать им внимание, придумал, чтоб мы все и он сам надели сверх сапог белые, нарочно для это(го) сшитые башмаки вроде бальных дамских. Вот эти-то проклятые башмаки погу- билиР было всю торжественность случая. Едва я вошел (в) залу, как потерял один башмак, а шага через два и другой. Однако же я поднял их и, держась за соседа, начал втаскивать на ноги. Всё это совершено мною не без оханья и кряхтенья, да и то не помогло. Через пять минут я поглядел случайно на свои ноги — они были без башмаков. Нечего делать, я взял эту обувь и положил в шляпу, да так и остался. Отдав губернатору бумагу, адмирал хотел было продолжать разговор, но губернатор попросил нас отдохнуть — Бог ведает от какой усталости — и ушел в одну сторону, а нас повели в другую. Там в отдыхалъне стояли привезенные нами же кресло и четыре стула. На кресле сел адмирал, а на стульях старшие из свиты, в том числе и я. Слуги принесли каждому по чашке чая, которую поставили у ног. Чай недурен, вроде желтого, разумеется без сахару. Потом принесли прибор с табаком, трубками, величиной с половину наперстка, и с пепельницей с горячими угольями. С тем же кряхтеньем нагибался я достать табак. Наконец принесли каждому по хорошенькому деревянному ящику с конспектами, из которых многие очень хороши. Между прочим, недурна и засахаренная морковь. Эти ящики, из которых мы взяли по одной или по две конфекты, передали нашим слугам, чтобы отвезти за нами на фрегат. Вот он стоит у меня на бюро; конфекты я все съел, а в ящ ик кладу сигары. Потом пошли опять к губернатору и, поговорив немного, простились. Проходя через от- дыхальню, увидели большой стол, вероятно занятый у голландцев, с паштетами, рыбами, лафитом, мадерой и т. п. Желудки наши взыграли было при этом виде, но адмирал на усильные просьбы японцев отвечал, что он не иначе примет угощение, как с тем, чтобы в нем участвовал и губернатор, а он не участвовал, и угощение было отвергнуто как несообразное с нашими обычаями. Он очень хорошо сделал: всякий вздор, мелочь принимается японцами к сведению и по ним они составляют себе идею о людях. Так мы и уехали. Хотите знать, как зовут губернатора? Овосава Б унго-но-кам и-сам а. Коми — это намек на небесное происхождение лица, а сама — земной почетный титул. 9 Что вам сказать еще? Американцы пристают к японцам с другой стороны. Те вломились прямо в Иеддо и, оставив письмо, ушли, сказав, что придут за ответом через полгода. 0 — Если правда, что в Европе война, то нам придется тоже уходить на время отсюда или в Сит- ху, 1 или в Калифорнию, иначе англичане, пожалуй, возьмут нас живьем. А у нас поговаривают, что живьем не отдадутся, и если нужно, то будут биться, слышь, до последней капли крови. 2 Да и здесь стоять тоже не находка: иногда дуют такие ветры, что, живучи на берегу, ничего подобного и представить себе нельзя. Теперь пока погода прекрасная, я купаюсь еще на открытом воздухе. Если же в Европе мир и если дела с японцами затянутся в долгий ящик, то адмирал располагает отправиться на зиму в Манилу. Говорят — это земной рай, та же Испания с мантильями, синьорами (до которых мне никакого нет дела: так я растолстел), с плодами и цветами, с монахами и хорошими сигарами, и вдобавок еще Испания тропическая. Вы, может быть, спросите меня, весело ли, скучно ли мне? Ни то ни другое, отвечу я: в некоторых местах состояние в этом отношении делается безразличным, и оттого я терпеливо ожидаю, когда кончится моя ш алость, то есть путешествие (см. 1-е письмо мое из Лондона). 3 Но вы здоровы ли, веселы ли, что делали летом? как располагаете провести зиму? Счастливцы: летом гуляли под березами, ели белые грибы и ботвинью да наслаждались северными ночами, а зимой — несчастные — будете слушать оперу. Мое лето длится восемь месяцев, началось оно 18 января с о. Мадеры 4 и вот не может кончиться. Как бы охотно отдал я тропические ночи, ананасы, все чудеса и приключения — за час, проведенный у Вас на диване или на балконе, и за другой на Стеклянном заводе. 5 Но полно: tu l’as voulu, George Dandin, tu l’as bien voulu!* 6 — слышится мне беспрестанно, когда я захандрю, и хандра проходит. До свидания, обнимаю вас всех, преимущественно друзей женского пола. Вы, Капитан, и Вы, Льховский, обойдетесь и без объятий: зачем вас не было у нагасакского губернатора, описание мое, конечно, было бы полнее. Вы, Старик, поклонитесь А. П. Кореневу и скажите, что я бы написал ему, но пишу бумаги и потому оставляю до октября. Получил ли он мое письмо через Заблоцкого? 7 Вам, Аполлон и Анна Ивановна, кланяюсь низко и прошу поклониться всем — не забудьте К атерину Федор (овну), 8 Яновского, Дудышкина, Краев- ского, Никитенку etc.y (фр.).