Сид в царствование короля Фердинанда

Пятерых царей неверных Дон-Родриго победил; И его назвали Сидом Побежденные цари. Их послы к нему явились И в смирении подданства Так приветствовали Сида: «Пять царей, твоих вассалов, Нас с покорностью и данью, Добрый Сид, к тебе прислали». «Ошибаетесь, друзья! — Дон-Родриго отвечал им. — Не ко мне посольство ваше: Неприлично господином Называть меня в том месте, Где господствует Великий Фердинанд, мой повелитель: Всё его здесь, не мое». И король, таким смиреньем Сида храброго довольный, Говорит послам: «Скажите Вы царям своим, что, если Господин их Дон-Родриго Не король, то здесь по праву С королем сидит он рядом, И что все, чем я владею, Завоевано мне Сидом». С той поры не называли Знаменитого Родрига Мавры иначе, как Сидом. Полных семь лет без успеха Неприступную Коимбру Осаждал Дон-Фердинанд. Никогда б не одолел он Неприступныя Коимбры, Крепкой башнями, стенами... Но является Сан-Яго, Рыцарь господа Христа: На коне он скачет белом, С головы до ног в доспехах Свежих, чистых и блестящих. «Сим ключом, который блещет У меня в руках (сказал он), Завтра утром на рассвете Отопру я Фердинанду Неприступную Коимбру». И король вступил в Коимбру; И мечеть ее назвали Церковью Марии Девы. Там был рыцарем поставлен Дон-Родриго, граф Биварский. Сам король своей рукою Меч к бедру его привесил, Дал ему лобзанье мира; Только не дал акколады, Ибо то уж для другого Было сделано им прежде; И, в особенную почесть, Конь в блестящей сбруе Сиду Подведен был королевой, А инфанта золотые На него надела шпоры. Мрачен, грустен Дон-Диего... Что сравнить с его печалью? День и ночь он помышляет О бесчестии своем. Посрамлен навеки древний, Знаменитый дом Ленесов; Не равнялись ни Иниги, Ни Аварки славой с ним. И болезнью и летами Изнуренный, старец видит Близкий гроб перед собою; Дон-Гормас же, злой обидчик, Торжествующий, гуляет, Не страшась суда и казни, По народной площади. Напоследок, свергнув бремя Скорби мрачно-одинокой, Сыновей своих созвал он И, ни слова не сказавши, Повелел связать им крепко Благородные их руки. И, трепещущие, робко Вопрошают сыновья: «Что ты делаешь, родитель? Умертвить ли нас замыслил?» Нет душе его надежды! Но когда он обратился К сыну младшему Родригу, В нем опять она воскресла; Засверкав очами тигра, Возопил младой Родриго: «Развяжи, отец, мне руки! Развяжи! когда б ты не был Мой отец, я не словами Дал себе тогда б управу; Я бы собственной рукою Внутренность твою исторгнул; Мне мечом или кинжалом Были пальцы бы мои!» «Сын души моей, Родриго! Скорбь твоя — мне исцеленье; Грозный гнев твой — мне отрада; Будь защитник нашей чести: Ей погибнуть, если ныне Ты не выкупишь ее». И Родригу рассказал он Про свою тогда обиду И его благословил. Удаляется Родриго, Полон гнева, полон думы О враге своем могучем, О младых своих летах. Знает он, что в Астурии Дон-Гормас богат друзьями, Что в совете королевском И в сраженье первый он. Но того он не страшится: Сын гидальга благородный, Он, родившись, обязался Жизнью жертвовать для чести. И в душе своей он молит От небес — одной управы, От земли — простора битве, А от чести — подкрепленья Молодой своей руке. Со стены он меч снимает, Древней ржавчиной покрытый, Словно трауром печальным По давнишнем господине. «Знаю, добрый меч, — сказал он, — Что тебе еще постыдно Быть в руке незнаменитой; Но когда я поклянуся Не нанесть тебе обиды, Ни на шаг в минуту боя Не попятиться... пойдем!» Там на площади дворцовой Сид увидел Дон-Гормаса Одного, без провожатых, И вступил с ним в разговор: «Дон-Гормас, ответствуй, знал ли Ты о сыне Дон-Диега, Оскорбив рукою дерзкой Святость старцева лица? Знал ли ты, что Дон-Диего Есть потомок Лайна Калва, Что нет крови благородней, Нет щита его честней? Знал ли, что пока дышу я, Не дерзнет никто из смертных — Разве бог один всевышний — Сделать то без наказанья, Что дерзнул с ним сделать ты?» «Сам едва ли ты, младенец (Отвечал Гормас надменно), Знаешь жизни половину». «Знаю твердо! половина Жизни: почесть благородным Воздавать, как то прилично; А другая половина: Быть грозою горделивых, И последней каплей крови Омывать обиду чести». «Что ж? Чего, младенец, хочешь?» «Головы твоей хочу я». «Хочешь розог, дерзкий мальчик; Погоди, тебя накажут, Как проказливого пажа». Боже праведный, как вспыхнул При таком ответе Сид! Слезы льются, тихо льются По ланитам Дон-Диега: За столом своим семейным Он сидит, все позабыв; О стыде своем он мыслит, О младых летах Родрига, О ужасном поединке, О могуществе врага. Оживительная радость Убегает посрамленных; Вслед за нею убегают И доверенность с надеждой; Но цветущие, младые Сестры чести, вместе с нею Возвращаются они. И, в унылость погруженный, Дон-Диего не приметил Подходящего Родрига. Он, с мечом своим под мышкой, Приложив ко груди руки, Долго, долго, весь пронзенный Состраданием глубоко, На отца глядел в молчанье; Вдруг подходит и, схвативши Руку старца: «Ешь, родитель!» — Говорит, придвинув пищу. Но сильнее плачет старец. «Ты ли, сын мой Дон-Родриго, Мне даешь такой совет?» «Я, родитель! смело можешь Ты поднять свое святое, Благородное лицо». «Спасена ли наша слава?» «Мой родитель, он убит». «Сядь же, сын мой Дон-Родриго, Сядь за стол со мною рядом! Кто с соперником подобным Сладить мог, тот быть достоин Дома нашего главой». Со слезами Дон-Родриго, Преклонив свои колена, Лобызает руки старца; Со слезами Дон-Диего, Умиленный, лобызает Сына в очи и уста. На престоле королевском Восседал король-владыка, Внемля жалобам народа И давая всем управу. Твердый, кроткий, правосудный, Награждал он добрых щедро И казнил виновных строго: Наказание и милость Верных подданных творят. В черной, траурной одежде Входит юная Химена, Дочь Гормаса; вслед за нею Триста пажей благородных. Двор в безмолвном изумленье. Преклонив свои колена На последнюю ступеню Королевского престола, Так Химена говорит: «Государь, прошло полгода С той поры, как мой родитель Под ударами младого Сопротивника погиб. И уже я приносила Перед трон твой королевский Умиленную молитву. Были мне даны тобою Обещанья; но управы Не дано мне и поныне. Между тем, надменный, дерзкий, Издевается Родриго Над законами твоими, И, его надменность видя, Ей потворствуешь ты сам. Государь праволюбивый На земле есть образ бога; Государь неправосудный, Поощряющий строптивость, Сердцу добрых не любезен, Не ужасен и для злых. Государь, внемли без гнева Сим словам моей печали: В сердце женщины почтенье Превращается от скорби Часто в горестный упрек». И король на то Химене Так ответствует без гнева: «Здесь твоя печаль не встретит Ни железа, ни гранита. Если я сберег Родрига, То сберег его, Химена, Для души твоей прекрасной; Будет время — будешь плакать Ты от радости по нем». В час полуночи спокойной Тихий голос, нежный голос Унывающей Химене Говорил: «Отри, Химена, Слезы грусти одинокой». «Отвечай, откройся, кто ты?» «Сирота, меня ты знаешь». «Так! тебя, Родриго, знаю; Ты, жестокий, ты, лишивший Дом мой твердыя подпоры...» «Честь то сделала, не я». В храме божием Родриго Так сказал своей Химене: «Благородная Химена, Твой отец убит был мною Не по злобе, не изменой, Но в отмщенье за обиду, Грудь на грудь и меч на меч. Я тебе за мужа чести Мужа чести возвращаю; Я тебе в живом супруге Все даю, что прежде в мертвом Ты отце своем имела: Друга, спутника, отца». Так сказав, он обнажает Крепкий меч свой и, поднявши Острие к святому небу, Произносит громогласно: «Пусть меня сей меч накажет. Если раз нарушу в жизни Мой обет: любить Химену И за все моей любовью Ей воздать, как здесь пред богом Обещаюсь и клянуся!» Так свершил свой брак с Хименой Дон-Родриго, граф Биварский, Славный Сид Кампеадор. Сид во всех за Фердинанда Битвах был победоносен. Наконец для Фердинанда Час последний наступает: На своей постели смертной Он лежит лицом к востоку; Он в руках, уже холодных, Держит све́чу гробовую; В головах стоят прелаты, Одесную сыновья. И уже свои он земли Разделил меж сыновьями, Как вошла его меньшая Дочь Урака в черном платье, Проливающая слезы. Так ему она сказала: «Есть ли где закон, родитель, Человеческий иль божий, Позволяющий наследство, Дочерей позабывая, Сыновьям лишь оставлять?» Фердинанд ей отвечает: «Я даю тебе Замору, Крепость, твердую стенами, С нею вместе и вассалов Для защиты и услуги. И да будет проклят мною, Кто когда-нибудь замыслит У тебя отнять Замору». Предстоявшие сказали Все: «Аминь». Один Дон-Санхо Промолчал, нахмуря брови.