III. Школьник

Но Коля уже не слушал. Наконец-то он мог уйти. Выйдя за ворота, он огляделся, передернул плечиками и, проговорив: «Мороз!», направился прямо по улице и потом направо по переулку к базарной площади. Не доходя одного дома до площади, он остановился у ворот, вынут из кармашка свистульку и свистнул изо всей силы, как бы подавая условный знак. Ему пришлось ждать не более — Я вас уже целый час жду, Красоткин,— с решительным видом проговорил Смуров, и мальчики зашагали к площади. — Запоздал,— ответил Красоткин.— Есть обстоятельства. Тебя не выпорют, что ты со мной? — Ну полноте, разве меня порют? И Перезвон с вами? — И Перезвон! — Вы и его туда? — И его туда. — Ах, кабы Жучка. — Нельзя Жучку. Жучка не существует. Жучка исчезла во мраке неизвестности. — Ах, нельзя ли бы так,— приостановился вдруг Смуров,— ведь Илюша говорит, что Жучка тоже была лохматая и тоже такая же седая, дымчатая, как и Перезвон,— нельзя ли сказать, что это та самая Жучка и есть, он, может быть, и поверит? — Школьник, гнушайся лжи, это раз; даже для доброго дела, два. А главное, надеюсь, ты там не объявлял ничего о моем приходе. — Боже сохрани, я ведь понимаю же. Но Перезвоном его не утешишь,— вздохнул Смуров.— Знаешь что: отец этот, капитан, мочалка-то, говорил нам, что сегодня щеночка ему принесет, настоящего меделянского, с черным носом; он думает, что этим утешит Илюшу, только вряд ли? — А каков он сам, Илюша-то? — Ах, плох, плох! Я думаю, у него чахотка. Он весь в памяти, только так дышит-дышит, нехорошо он дышит. Намедни попросил, чтоб его поводили, обули его в сапожки, пошел было, да и валится. «Ах, говорит, я говорил — Шельмы. — Кто шельмы? — Доктора, и вся медицинская сволочь, говоря вообще, и, уж, разумеется, в частности. Я отрицаю медицину. Бесполезное учреждение. Я, впрочем, всё это исследую. Что это у вас там за сентиментальности, однако, завелись? Вы там всем классом, кажется, пребываете? — Не всем, а так человек десять наших ходит туда, всегда, всякий день. Это ничего. — Удивляет меня во всем этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или послезавтра судят за такое преступление, а у него столько времени на сентиментальничанье с мальчиками! — Совсем тут никакого нет сентиментальничанья. Сам же вот идешь теперь с Илюшей мириться. — Мириться? Смешное выражение. Я, впрочем, никому не позволяю анализировать мои поступки. — А как Илюша будет тебе рад! Он и не воображает, что ты придешь. Почему, почему ты так долго не хотел идти? — воскликнул вдруг с жаром Смуров. — Милый мальчик, это мое дело, а не твое. Я иду сам по себе, потому что такова моя воля, а вас всех притащил туда Алексей Карамазов, значит, разница. И почем ты знаешь, я, может, вовсе не мириться иду? Глупое выражение. — Вовсе не Карамазов, совсем не он. Просто наши сами туда стали ходить, конечно сперва с Карамазовым. И ничего такого не было, никаких глупостей. Сначала один, потом другой. Отец был ужасно нам рад. Ты знаешь, он просто с ума сойдет, коль умрет Илюша. Он видит, что Илюша умрет. А нам-то как рад, что мы с Илюшей помирились. Илюша о тебе спрашивал, ничего больше не прибавил. Спросит и замолчит. А отец с ума сойдет или повесится. Он ведь и прежде держал себя как помешанный. Знаешь, он благородный человек, и тогда вышла ошибка. Всё этот отцеубийца виноват, что избил его тогда. — А все-таки Карамазов для меня загадка. Я мог бы и давно с ним познакомиться, но я в иных случаях люблю Коля важно примолк; Смуров тоже. Смуров, разумеется, благоговел пред Колей Красоткиным и не смел и думать равняться с ним. Теперь же был ужасно заинтересован, потому что Коля объяснил, что идет «сам по себе», и была тут, стало быть, непременно какая-то загадка в том, что Коля вдруг вздумал теперь и именно сегодня идти. Они шли по базарной площади, на которой на этот раз стояло много приезжих возов и было много пригнанной птицы. Городские бабы торговали под своими навесами бубликами, нитками и проч. Такие воскресные съезды, наивно называются у нас в городке ярмарками, и таких ярмарок бывает много в году. Перезвон бежал в веселейшем настроении духа, уклоняясь беспрестанно направо и налево где-нибудь что-нибудь понюхать. Встречаясь с другими собачонками, с необыкновенною охотой с ними обнюхивался по всем собачьим правилам. — Я люблю наблюдать реализм, Смуров,— заговорил вдруг Коля.— Заметил ты, как собаки встречаются и обнюхиваются? Тут какой-то общий у них закон природы. — Да, какой-то смешной. — То есть не смешной, это ты неправильно. В природе ничего нет смешного, как бы там ни казалось человеку с его предрассудками. Если бы собаки могли рассуждать и критиковать, то наверно бы нашли столько же для себя смешного, если не гораздо больше, в социальных отношениях между собою людей, их повелителей,— если не гораздо больше; это я повторяю потому, что я твердо уверен, что глупостей у нас гораздо больше. Это мысль Ракитина, мысль замечательная. Я социалист, Смуров. — А что такое социалист? — спросил Смуров. — Это коли все равны, у всех одно общее имение, нет браков, а религия и все законы как кому угодно, ну и там всё остальное. Ты еще не дорос до этого, тебе рано. Холодно, однако. — Да. Двенадцать градусов. Давеча отец смотрел на термометре. — И заметил ты, Смуров, что в средние зимы, если градусов пятнадцать или даже восемнадцать, то кажется не так холодно, как например теперь, в начале зимы, когда вдруг нечаянно ударит мороз, как теперь, в двенадцать Коля указал на рослого мужика в тулупе, с добродушною физиономией, который у своего воза похлопывал от холода ладонями в рукавицах. Длинная русая борода его вся заиндевела от мороза. — У мужика борода замерзла! — громко и задирчиво крикнул Коля, проходя мимо него. — У многих замерзла,— спокойно и сентенциозно промолвил в ответ мужик. — Не задирай его,— заметил Смуров. — Ничего, не осердится, он хороший. Прощай, Матвей. — Прощай. — А ты разве Матвей? — Матвей. А ты не знал? — Не знал; я наугад сказал. — Ишь ведь. В школьниках небось? — В школьниках. — Что ж тебя, порют? — Не то чтобы, а так. — Больно? — Не без того! — Эх, жисть! — вздохнул мужик от всего сердца. — Прощай, Матвей. — Прощай. Парнишка ты милый, вот что. Мальчики пошли дальше. — Это хороший мужик,— заговорил Коля Смурову.— Я люблю поговорить с народом и всегда рад отдать ему справедливость. — Зачем ты ему соврал, что у нас секут? — спросил Смуров. — Надо же было его утешить? — Чем это? — Видишь, Смуров, не люблю я, когда переспрашивают, если не понимают с первого слова. Иного и растолковать нельзя. По идее мужика, школьника порют и должны пороть: что, дескать, за школьник, если его не порют? И вдруг я скажу ему, что у нас не порют, ведь он этим огорчится. А впрочем, ты этого не понимаешь. С народом надо умеючи говорить. — Только не задирай, пожалуйста, а то опять выйдет история, как тогда с этим гусем. — А ты боишься? — Не смейся, Коля, ей-богу, боюсь. Отец ужасно рассердится. Мне строго запрещено ходить с тобой. — Не беспокойся, нынешний раз ничего не произойдет. Здравствуй, Наташа,— крикнул он одной из торговок под навесом. — Какая я тебе Наташа, я Марья,— крикливо ответила торговка, далеко еще не старая женщина. — Это хорошо, что Марья, прощай. — Ах ты постреленок, от земли не видать, а туда же! — Некогда, некогда мне с тобой, в будущее воскресенье расскажешь,— замахал руками Коля, точно она к нему приставала, а не он к ней. — А что мне тебе рассказывать в воскресенье? Сам привязался, а не я к тебе, озорник,— раскричалась Марья,— выпороть тебя, вот что, обидчик ты известный, вот что! Между другими торговками, торговавшими на своих лотках рядом с Марьей, раздался смех, как вдруг из-под аркады городских лавок выскочил ни с того ни с сего один раздраженный человек вроде купеческого приказчика и не наш торговец, а из приезжих, в длиннополом синем кафтане, в фуражке с козырьком, еще молодой, в темно-русых кудрях и с длинным, бледным, рябоватым лицом. Он был в каком-то глупом волнении и тотчас принялся грозить Коле кулаком. — Я тебя знаю,— восклицал он раздраженно,— я тебя знаю! Коля пристально поглядел на него. Он что-то не мог припомнить, когда он с этим человеком мог иметь какую-нибудь схватку. Но мало ли у него было схваток на улицах, всех и припомнить было нельзя. — Знаешь? — иронически спросил он его. — Я тебя знаю! Я тебя знаю! — наладил как дурак мещанин. — Тебе же лучше. Ну, некогда мне, прощай! — Чего озорничаешь? — закричал мещанин.— Ты опять озорничать? Я тебя знаю! Ты опять озорничать? — Это, брат, не твое теперь дело, что я озорничаю,— произнес Коля, остановясь и продолжая его разглядывать. — Как не мое? — Так, не твое. — А чье же? Чье же? Ну, чье же? — Это, брат, теперь Трифона Никитича дело, а не твое. — Какого такого Трифона Никитича? — с дурацким удивлением, хотя всё так же горячась, уставился на Колю парень. Коля важно обмерил его взглядом. — К Вознесенью ходил? — строго и настойчиво вдруг спросил он его. — К какому Вознесенью? Зачем? Нет, не ходил,— опешил немного парень. — Сабанеева знаешь? — еще настойчивее и еще строже продолжал Коля. — Какого те Сабанеева? Нет, не знаю. — Ну и черт с тобой после этого! — отрезал вдруг Коля и, круто повернув направо, быстро зашагал своею дорогой, как будто и говорить презирая с таким олухом, который Сабанеева даже не знает. — Стой ты, эй! Какого те Сабанеева? — опомнился парень, весь опять заволновавшись.— Это он чего такого говорил? — повернулся он вдруг к торговкам, глупо смотря на них. Бабы рассмеялись. — Мудреный мальчишка,— проговорила одна. — Какого, какого это он Сабанеева? — всё неистово повторял парень, махая правою рукой. — А это, надоть быть, Сабанеева, который у Кузьмичевых служил, вот как, надоть быть,— догадалась вдруг одна баба. Парень дико на нее уставился. — Кузь-ми-чева? — переговорила другая баба,— да какой он Трифон? Тот Кузьма, а не Трифон, а парнишка Трифоном Никитичем называл, стало, не он. — Это, вишь, не Трифон и не Сабанеев, это Чижов,— подхватила вдруг третья баба, доселе молчавшая и серьезно слушавшая,— Алексей Иванычем звать его. Чижов, Алексей Иванович. — Это так и есть, что Чижов,— настойчиво подтвердила четвертая баба. Ошеломленный парень глядел то на ту, то на другую. — Да зачем он спрашивал, спрашивал-то он зачем, люди добрые? — восклицал он уже почти в отчаянии,— «Сабанеева знаешь?» А черт его знает, какой он есть таков Сабанеев! — Бестолковый ты человек, говорят те — не Сабанеев, а Чижов, Алексей Иванович Чижов, вот кто! — внушительно крикнула ему одна торговка. — Какой Чижов? Ну, какой? Говори, коли знаешь. — А длинный, возгривый, летось на базаре сидел. — А на кой ляд мне твово Чижова, люди добрые, а? — А я почем знаю, на кой те ляд Чижова. — А кто тебя знает, на что он тебе,— подхватила другая,— сам должен знать, на что его тебе надо, коли галдишь. Ведь он тебе говорил, а не нам, глупый ты человек. Аль правду не знаешь? — Кого? — Чижова. — А черт его дери, Чижова, с тобой вместе! Отколочу его, вот что! Смеялся он надо мной! — Чижова-то отколотишь? Либо он тебя! Дурак ты, вот что! — Не Чижова, не Чижова, баба ты злая, вредная, мальчишку отколочу, вот что! Давайте его, давайте его сюда, смеялся он надо мной! Бабы хохотали. А Коля шагал уже далеко с победоносным выражением в лице. Смуров шел подле, оглядываясь на кричащую вдали группу. Ему тоже было очень весело, хотя он всё еще опасался, как бы не попасть с Колей в историю. — Про какого ты его спросил Сабанеева? — спросил он Колю, предчувствуя ответ. — А почем я знаю, про какого? Теперь у них до вечера крику будет. Я люблю расшевелить дураков во всех слоях общества. Вот и еще стоит олух, вот этот мужик. Заметь себе, говорят: «Ничего нет глупее глупого француза», но и русская физиономия выдает себя. Ну не написано ль у этого на лице, что он дурак, вот у этого мужика, а? — Оставь его, Коля, пройдем мимо. — Ни за что не оставлю, я теперь поехал. Эй! здравствуй, мужик! Дюжий мужик, медленно проходивший мимо и уже, должно быть, выпивший, с круглым простоватым лицом и с бородой с проседью, поднял голову и посмотрел на парнишку. — Ну, здравствуй, коли не шутишь,— неторопливо проговорил он в ответ. — А коль шучу? — засмеялся Коля. — А шутишь, так и шути, бог с тобой. Ничего, это можно. Это всегда возможно, чтоб пошутить. — Виноват, брат, пошутил. — Ну и бог те прости. — Ты-то прощаешь ли? — Оченно прощаю. Ступай. — Вишь ведь ты, да ты, пожалуй, мужик умный. — Умней тебя,— неожиданно и по-прежнему важно ответил мужик. — Вряд ли,— опешил несколько Коля. — Верно говорю. — А пожалуй что и так. — То-то, брат. — Прощай, мужик. — Прощай. — Мужики бывают разные,— заметил Коля Смурову после некоторого молчания.— Почем же я знал, что нарвусь на умника. Я всегда готов признать ум в народе. Вдали на соборных часах пробило половину двенадцатого. Мальчики заспешили и остальной довольно еще длинный путь до жилища штабс-капитана Снегирева прошли быстро и почти уже не разговаривая. За двадцать шагов до дома Коля остановился и велел Смурову пойти вперед и вызвать ему сюда Карамазова. — Надо предварительно обнюхаться,— заметил он Смурову. — Да зачем вызывать,— возразил было Смуров,— войди и так, тебе ужасно обрадуются. А то что же на морозе знакомиться? — Это уж я знаю, зачем мне его надо сюда на мороз,— деспотически отрезал Коля (что ужасно любил делать с этими «маленькими»), и Смуров побежал исполнять приказание.