VI. Первое свидание со Смердяковым

Это уже в третий раз шел Иван Федорович говорить со Смердяковым по возвращении своем из Москвы. В первый раз после катастрофы он видел его и говорил с ним сейчас же в первый день своего приезда, затем посетил его еще раз две недели спустя. Но после этого второго раза свидания свои со Смердяковым прекратил, так что теперь с лишком месяц, как он уже не видал его и почти ничего не слыхал о нем. Воротился же тогда Иван Федорович из Москвы уже на пятый только день после смерти родителя, так что не застал и гроба его: погребение совершилось как раз накануне его приезда. Причина замедления Ивана Федоровича заключалась в том, что Алеша, не зная в точности его московского адреса, прибегнул, для посылки телеграммы, к Катерине Ивановне, а та, тоже в неведении настоящего адреса, телеграфировала к своей сестре и тетке, рассчитывая, что Иван Федорович сейчас же по прибытии в Москву к ним зайдет. Но он к ним зашел лишь на четвертый день по приезде и, прочтя телеграмму, тотчас же, конечно, сломя голову полетел к нам. У нас первого встретил Алешу, но, переговорив с ним, был очень изумлен, что тот даже и подозревать не хочет Митю, а прямо указывает на Смердякова как на убийцу, что было вразрез всем другим мнениям в нашем городе. Повидав затем исправника, прокурора, узнав подробности обвинения и ареста, он еще более удивился на Алешу и приписал Еще в вагоне, летя из Москвы, он всё думал про Смердякова и про последний свой разговор с ним вечером накануне отъезда. Многое смущало его, многое казалось подозрительным. Но давая свои показания судебному следователю, Иван Федорович до времени умолчал о том разговоре. Всё отложил до свидания со Смердяковым. Тот находился тогда в городской больнице. Доктор Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу в больнице врач Варвинский на настойчивые вопросы Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая болезнь Смердякова — Можешь со мной говорить? — спросил Иван Федорович,— очень не утомлю. — Очень могу-с,— промямлил Смердяков слабым голосом.— Давно приехать изволили? — прибавил он — Да вот только сегодня... Кашу вашу здешнюю расхлебывать. — Смердяков вздохнул. — Чего вздыхаешь, ведь ты знал? — прямо брякнул Иван Федорович. Смердяков солидно помолчал. — Как же это было не знать-с? Наперед ясно было. Только как же было и знать-с, что так поведут? — Что поведут? Ты не виляй! Ведь вот ты же предсказал, что с тобой падучая будет тотчас, как в погреб полезешь? Прямо так на погреб и указал. — Вы это уже в допросе показали? — спокойно полюбопытствовал Смердяков. Иван Федорович вдруг рассердился. — Нет, еще не показал, но покажу непременно. Ты мне, брат, многое разъяснить сейчас должен, и знай, голубчик, что я с собою играть не позволю! — А зачем бы мне такая игра-с, когда на вас все мое упование, единственно как на господа бога-с!— проговорил Смердяков, все так же совсем спокойно и только на минутку закрыв глазки. — Во-первых,— приступил Иван Федорович,— я знаю, что падучую нельзя наперед предсказать. Я справлялся, ты не виляй. День и час нельзя предсказать. Как же ты мне тогда предсказал и день и час, да еще и с погребом? Как ты мог наперед узнать, что провалишься именно в этот погреб в припадке, если не притворился в падучей нарочно? — В погреб надлежало и без того идти-с, в день по нескольку даже раз-с,— не спеша протянул Смердяков.— Так точно год тому назад я с чердака полетел-с. Беспременно так, что падучую нельзя предсказать вперед днем и часом, но предчувствие всегда можно иметь. — А ты предсказал день и час! — Насчет моей болезни падучей-с осведомьтесь всего лучше, сударь, у докторов здешних: истинная ли была со мной али не истинная, а мне и говорить вам больше на сей предмет нечего. — А погреб? Погреб-то как ты предузнал? — Дался вам этот самый погреб! Я тогда, как в этот погреб полез, то в страхе был и в сумлении; потому больше в страхе, что был вас лишимшись и ни от кого уже защиты не ждал в целом мире. Лезу я тогда в этот самый погреб и Проговорив это, Смердяков, как бы измученный утомлением, глубоко перевел дыхание. — Так ты уж это объявлял в показании? — спросил несколько опешенный Иван Федорович. Он именно хотел было пугнуть его тем, что объявит про их тогдашний разговор, а оказалось, что тот уж и сам всё объявил. — Чего мне бояться? Пускай всю правду истинную запишут,— твердо произнес Смердяков. — И про наш разговор с тобой у ворот всё до слова рассказал? — Нет, не то чтобы всё до слова-с. — А что представляться в падучей умеешь, как хвастался мне тогда, тоже сказал? — Нет, этого тоже не сказал-с. — Скажи ты мне теперь, для чего ты меня тогда в Чермашню посылал? — Боялся, что в Москву уедете, в Чермашню всё же ближе-с. — Врешь, ты сам приглашал меня уехать: уезжайте, говорил, от греха долой! — Это я тогда по единому к вам дружеству и по сердечной моей преданности, предчувствуя в доме беду-с, вас жалеючи. Только себя больше вашего сожалел-с. Потому и говорил: уезжайте от греха, чтобы вы поняли, что дома худо будет, и остались бы родителя защитить. — Так ты бы прямее сказал, дурак! — вспыхнул вдруг Иван Федорович. — Как же бы я мог тогда прямее сказать-с? Один лишь страх во мне говорил-с, да и вы могли осердиться. Я, конечно, опасаться мог, чтобы Дмитрий Федорович не — Так если сам говоришь, что нельзя было угадать, как же я мог догадаться и остаться? Что ты путаешь? — вдумываясь, проговорил Иван Федорович. — А потому и могли догадаться, что я вас в Чермашню направляю вместо этой Москвы-с. — Да как тут догадаться! Смердяков казался очень утомленным и опять помолчал с минуту. — Тем самым-с догадаться могли-с, что коли я вас от Москвы в Чермашню отклоняю, то, значит, присутствия вашего здесь желаю ближайшего, потому что Москва далеко, а Дмитрий Федорович, знамши, что вы недалеко, не столь ободрены будут. Да и меня могли в большей скорости, в случае чего, приехать и защитить, ибо сам я вам на болезнь Григория Васильича к тому же указывал, да и то, что падучей боюсь. А объяснив вам про эти стуки, по которым к покойному можно было войти, и что они Дмитрию Федоровичу через меня все известны, думал, что вы уже сами тогда догадаетесь, что они что-нибудь непременно совершат, и не то что в Чермашню, а и вовсе останетесь. «Он очень связно говорит,— подумал Иван Федорович,— хоть и мямлит; про какое же Герценштубе говорил расстройство способностей?» — Хитришь ты со мной, черт тебя дери! — воскликнул он, осердившись. — А я, признаться, тогда подумал, что вы уж совсем догадались,— с самым простодушным видом отпарировал Смердяков. — Кабы догадался, так остался бы! — вскричал Иван Федорович, опять вспыхнув. — Ну-с, а я-то думал, что вы, обо всем догадамшись, скорее как можно уезжаете лишь от греха одного, чтобы только убежать куда-нибудь, себя спасая от страху-с. — Ты думал, что все такие же трусы, как ты? — Простите-с, подумал, что и вы, как и я. — Конечно, надо было догадаться,— волновался Иван,— да я и догадывался об чем-нибудь мерзком с твоей Смердяков еще и еще раз вздохнул. В лице его как бы показалась краска. — Если был рад,— произнес он, несколько задыхаясь,— то тому единственно, что не в Москву, а в Чермашню согласились. Потому всё же ближе; а только я вам те самые слова не в похвалу тогда произнес, а в попрек-с. Не разобрали вы этого-с. — В какой попрек? — А то, что, предчувствуя такую беду, собственного родителя оставляете-с и нас защитить не хотите, потому что меня за эти три тысячи всегда могли притянуть, что я их украл-с. — Черт тебя дери! — опять обругался Иван.— Стой: ты про знаки, про стуки эти, следователю и прокурору объявил? — Всё как есть объявил-с. Иван Федорович опять про себя удивился. — Если я подумал тогда об чем,— начал он опять,— то это про мерзость какую-нибудь единственно с твоей стороны. Дмитрий мог убить, но что он украдет — я тогда не верил... А с твоей стороны всякой мерзости ждал. Сам же ты мне сказал, что притворяться в падучей умеешь, для чего ты это сказал? — По единому моему простодушию. Да и никогда я в жизни не представлялся в падучей нарочно, а так только, чтоб похвалиться пред вами, сказал. Одна глупость-с. Полюбил я вас тогда очень и был с вами по всей простоте. — Брат прямо тебя обвиняет, что ты убил и что ты украл. — Да им что же больше остается? — горько осклабился Смердяков,— и кто же им поверит после всех тех улик? Дверь-то Григорий Васильевич отпертую видели-с, после этого как же-с. Да что уж, бог с ними! Себя спасая, дрожат... Он тихо помолчал и вдруг, как бы сообразив, прибавил: — Ведь вот-с, опять это самое: они на меня свалить желают, что это моих рук дело-с,— это я уже слышал-с,— а вот хоть бы это самое, что я в падучей представляться — Слушай,— встал с места Иван Федорович, пораженный последним доводом Смердякова и прерывая разговор,— я тебя вовсе не подозреваю и даже считаю смешным обвинять... напротив, благодарен тебе, что ты меня успокоил. Теперь иду, но опять зайду. Пока прощай, выздоравливай. Не нуждаешься ли в чем? — Во всем благодарен-с Марфа Игнатьевна не забывает меня-с и во всем способствует, коли что мне надо, по прежней своей доброте. Ежедневно навещают добрые люди. — До свидания. Я, впрочем, про то, что ты притвориться умеешь, не скажу... да и тебе советую не показывать,— проговорил вдруг почему-то Иван. — Оченно понимаю-с. А коли вы этого не покажете, то и я-с всего нашего с вами разговору тогда у ворот не объявлю... Тут случилось так, что Иван Федорович вдруг вышел и, только пройдя уже шагов десять по коридору, вдруг почувствовал, что в последней фразе Смердякова заключался какой-то обидный смысл. Он хотел было уже вернуться, но это только мелькнуло, и проговорив: «Глупости!» — он поскорее пошел из больницы. Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя, казалось бы, должно было выйти напротив. Почему так было — он не хотел тогда разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях. Ему поскорее хотелось как бы что-то забыть. Затем в следующие несколько дней он уже совсем убедился в виновности Мити, когда ближе и основательнее ознакомился со всеми удручавшими того уликами. Были показания самых ничтожных людей, но почти потрясающие, например Фени и ее матери. Про Перхотина, про трактир, про лавку — Помнишь ты, когда после обеда Дмитрий ворвался в дом и избил отца, и я потом сказал тебе на дворе, что «право желаний» оставляю за собой,— скажи, подумал ты тогда, что я желаю смерти отца, или нет? — Подумал,— тихо ответил Алеша. — Оно, впрочем, так и было, тут и угадывать было нечего. Но не подумалось ли тебе тогда и то, что я именно желаю, чтоб «один гад съел другую гадину», то есть чтоб именно Дмитрий отца убил, да еще поскорее... и что и сам я поспособствовать даже не прочь? Алеша слегка побледнел и молча смотрел в глаза брату. — Говори же! — воскликнул Иван.— Я изо всей силы хочу знать, что ты тогда подумал. Мне надо; правду, правду! — Он тяжело перевел дух, уже заранее с какою-то злобой смотря на Алешу. — Прости меня, я и это тогда подумал,— прошептал — Спасибо! — отрезал Иван и, бросив Алешу, быстро пошел своею дорогой. С тех пор Алеша заметил, что брат Иван как-то резко начал от него отдаляться и даже как бы невзлюбил его, так что потом и сам он уже перестал ходить к нему. Но в ту минуту, сейчас после той с ним встречи, Иван Федорович, не заходя домой, вдруг направился опять к Смердякову.