Константин Константинович Вагинов

Гарпагониана. Глава III. Торговец сновидениями и покупатель

Текст
Сновали скупщики, перекупщики, спекулянты, менявшие одно на другое с выгодой для себя в денежном или спиртовом отношении. Конечно, эти спекулянты не пировали под пальмами где-нибудь в роскошной гостинице, там, где останавливались иностранцы, на это у них пороху не хватало, они не купались в мраморных ваннах и не неслись на автомобилях, они довольствовались малым, какой-нибудь попойкой на дому, чаепитием в семейном доме. Сегодня Анфертьеву повезло: он на барахолке у человека, торговавшего заржавленными напильниками, сломанными замками и позеленевшими пуговицами с орлами, дворянскими коронами и символами привилегированных учебных заведений, купил медное крошечное мурло с зубастым ртом до ушей и торчащим, прямым, как палка, носом. — Что это за дрянь? — спросил Анфертьев, делая вид, что не понимает. — Это для ключей, — ответил торговец. — Крюк. — Для ключей-то не надо, — сказал Анфертьев, — вот если бы это был гвоздик с шапочкой, то можно было бы на него картину повесить! — Что ж, и картину на этот нос можно повесить... — Нет, не подходит, — ответил Анфертьев, — мне нужен гвоздь с бронзовой шляпкой в виде розы, нет ли у вас такого? — Гвоздей нет. Берите это, прикроете гвоздь этой личностью, как шапочкой, почистить мелом, конечно, надо, недорого обойдется. — А сколько возьмете? — вяло, как бы нехотя, спросил Анфертьев, делая вид, что идет дальше. — Да берите за двугривенный. — Двугривенный дорого, гривенник дам. Вот и купил Анфертьев японскую пряжку от кисета для табаку. «Три рубля есть, как пить дать, — подумал, отходя, покупатель, — еще бы на три рубля достать, и сегодняшний день пройдет что надо». Он остановился и стал слушать, не ругается ли кто-нибудь. Нет, здесь, у забора никто не ругался. Анфертьев пошел дальше по рядам. «Эх, два бы ругательства достать, — подумал перекупщик, — только бы два ругательства — и рубль денег в кармане. Три да рубль все же четыре». Он сел на корточки и стал рыться в бумажном хламе. — Сколько возьмете за это? — спросил он, рассматривая детские рисунки. — Давайте двугривенный, — ответила баба с лицом пропойцы. — Двугривенный дорого, — ответил Анфертьев, — вот три бумажки за пятачок возьму, обратную сторону использовать можно! — Да что ты жмешься! — возмутилась женщина. — Ведь бумага, я ее дороже на селедки продам... — Пятачок! Хочешь отдавай, не хочешь — не надо. Анфертьев улыбнулся. — Ну, бери, жмот... — выругалась женщина. «Еще тимак... — подумал Анфертьев, — эхма, где наша не пропадала...» ∗ ∗ ∗ В узком каменном доме, украшенном львиными головками, ночью сидели преподаватель голландского языка и бывший артист, ныне, ввиду большого спроса на технический персонал, чертежник Кузор. — А нет ли у вас двойных свистулек? — спросил Жулонбин. — Есть несколько, поломанных. — Вот и прекрасно, — сказал, радуясь, Жулонбин. — Меня ломаные предметы больше цельных интересуют. Я рассмотрю ночью и постараюсь найти для них классификацию. — А сновидения вы не пытались собирать? — спросил чертежник. — А то у меня есть один знакомый, он сны собирает, у него препорядочная коллекция снов. Какой-нибудь профессор дорого за нее дал бы! У него есть сны и детские, и молодых девушек, и старичков. — Познакомьте меня с ним, — взмолился Жулонбин. Руки у систематизатора задрожали. — Охотно, — покровительственно ответил Кузор, — хотите, мы завтра отправимся к нему. Всю ночь не спал Жулонбин. Он видел, что он собирает сновидения, раскладывает по коробочкам, надписывает, классифицирует, составляет каталоги. У Локонова уже стоял Анфертьев и продавал ему сны, записанные у старичка. — Сон Ивана Иваныча из ряда вон выходящий, — говорил Анфертьев, — меньше, чем за два рубля, не отдам. Любителей-то у меня много, а такие сны попадаются не часто. — Но ведь это страшно дорого, — настаивал Локонов, — за нечто нереальное платить такие деньги. — Как, нечто нереальное? — возражал Анфертьев. — Сон-то и есть высшая реальность, во сне-то человек весь раскрывается. — Вы правы, — согласился, смутившись, Локонов. — Да пусть это будет и не реальность, а сказка, и за сказками другие за тридевять земель ездят, тьму денег тратят. Нет, как угодно, дешевле никак нельзя. — За все принесенные вами сны дам я вам три рубля, — твердо сказал Локонов. — Помилуйте, ведь это грабеж! — взмолился Анфертьев. «Ну, да ладно, на чем-нибудь другом наживу», — подумал он и, вздохнув, согласился. — А теперь попьемте чайку, — ласково предложил Локонов. К чайку-то и подоспели чертежник и преподаватель голландского языка. — Скоро, скоро, — воскликнул за чаем Анфертьев, обращаясь к Кузору, — будет у меня для вас новенькая свистулька, уж я присмотрел у одного старичка! Уломать придется. «Память! — говорит, — не продается!» — А для вас у меня есть детские картинки, — сказал Анфертьев Жулонбину. — А вот для одного покупателя я достал серебряный футляр для ногтя! — Покажите мне его, — попросил Жулонбин. — Да нет, я его не взял с собой, — ответил Анфертьев. Он видел, как задрожали руки у Жулонбина. — Это музейная вещичка, ее нужно хранить как зеницу ока! Детские картинки желаете посмотреть? У Жулонбина ни гроша не было с собой. — А вот сон одного молодого человека. Образования молодой человек превосходного, а ведь вот какой сон увидел. Сон, можно сказать, на вес золота. Прочесть, а, прочесть? — спросил Анфертьев. — Только условие: рубль, не меньше, это, можно сказать, не сон, а целое полотно, ужасная картина. Вот, представьте себе молодого человека, сидит он, книжки читает, а на подъеме у него образовалась как бы мозоль. Взглянул, увидел, не мозоль это, а глаз с совершенно ровными веками, с ресницами, но без зрачка. Испугался молодой человек, снял туфлю, стал осторожно сапог надевать, чтоб никто не заметил. Надевая, попробовал глаз открыть, но глаз хотел спать. У меня это все в точности, аккуратно записано, много подробностей, и цвет глаза, и все, и недорого, рубль всего. Анфертьев опрокинул рюмочку. — Не хотите это — другой сон предложу! Анфертьев стал ощупывать карманы. — Неужели потерял? Вот на этом лоскутке бумажки как будто... Нет, на другом... Не сон, а ужасная драма в пяти частях: «Двое служащих и отрезанная голова девушки». Такой картины и в кинематографе не увидите, только в детективном романе прочтете! Спит бухгалтер и во сне видит, что все спят в тресте, но он не спит, и его начальник не спит. Видит бухгалтер, они мило беседут. Вдруг замечает, что его начальство с ужасом смотрит наверх, а наверху из гигиенического матового абажура отрезанная голова пишбарышни торчит и улыбается. — Это все хорошо, — ответил покупатель, — но мне хотелось бы побольше снов лирических, ужасных снов достаточно у меня скопилось, знаете, нужно сохранять во всем равновесие. Сейчас мне лирические сны нужны. — Что ж вы не предупредили, — возразил Анфертьев, опрокидывая рюмочку, — ведь на прошлой неделе нам как раз ужасные сны нужны были, а теперь вы от них отказываетесь, другие вам сны нужны! Если б я знал, я бы достал для вас лирические сны. Хотя одну минутку подождите, как будто один лирический сон есть. Ах, нет, — сказал он сокрушенно, пробежав бумажку глазами. — Не лирический сон, а комический, хотя и со стихами, а со стихами сны не очень-то часто встречаются. Покупатель заинтересовался. — Какие стихи? — спросил он. — Стихи-то комические, не подойдут, — сказал торговец. — Все ж, прочтите, — настаивал покупатель. Анфертьев прочитал по бумажке: Вот идут опять, Вот идут, смотри, Морда номер пять, Рожа номер три. — Не подойдет, — сокрушенно сказал покупатель, — сейчас мне нужны лирические сны. Локонову сейчас, действительно, хотелось лирических снов, он был влюблен в одну девушку и не пользовался взаимностью. Она не замечала его. Ему хотелось утешиться снами, купить небольшое количество снов о любви с какими-нибудь прелестными пейзажами, с каким-нибудь берегом моря, с какими-нибудь альпийскими вершинами, с какой-нибудь возвышенной и трагической любовью. — Хорошо, — помолчав, сказал Анфертьев. — Есть у меня одна дама, она видит красивые сновидения, каждую ночь красивые сны видит с туберозами, с верандами, с пикниками, с танцами. Только трудно будет достать, расходы будут. — Хорошо, я у вас возьму ужасные сны, — сказал Локонов, — ведь вы не виноваты, ведь мне действительно в прошлый раз хотелось ужасных снов, хотелось как-то взвинтить себя. Кузор и Жулонбин играли в шахматы. Они знали, что покупателю и торговцу не следует мешать, они делали вид, что ничего не слышат и не видят, что они погружены в шахматную игру. После ухода Анфертьева потребитель снов сидел мрачный и задумчивый. Сам он утерял способность видеть сны. Жулонбин и Кузор вышли вместе. — У матери Локонова, — сказал мечтательно Жулонбин,— должно быть, много интересных вещей сохранилось. Вот бы ее пощипать... — Да неудобно, — ответил Кузор, — все же она моя хорошая знакомая. — Да, конечно, — согласился Жулонбин, думая, что лучше действовать одному. — Конечно, вы правы. — Я слышал, у вас хорошо представлены спичечные коробки, — сказал Кузор, — вот бы мне взглянуть. Вот новость! Существует общество собирания мелочей старого и нового быта. Где оно помешается — не знаю, слухи носятся, что они достали замечательную коллекцию японских спичечных коробков. Японские — не чета нашим, в виде старинных гравюр, с круглолицыми богами и длиннобородыми духами, с лотосами, воздушными пейзажами. Вообще, нам бы следовало с этим обществом связаться. Не знаете ли вы, где это общество помещается? Говорят, его основал какой-то инженер, связался с Японией, Польшей и чуть ли не с Индокитаем. — Не слышал, — ответил Жулонбин, — только ведь меня рисунки на коробках не интересуют, меня совсем другое интересует. — Да, да, — сказал Кузор, — вас и содержание автографов не интересует. А правда, вы собираете огрызки карандашей? — добавил он. — И человеческие пупки тоже? Про вас ведь тоже ходят целые легенды! Жулонбин выпрямился. Он сказал: — Однако мне пора, вот и мой дом. Все же, пожалуй, нам следует связаться с кружком инженера. Ночью Жулонбин разложил спичечные коробки. «Да, — подумал он, — а японских-то нету. А классификация будет неполной без японских, и совсем непростительно, потому что, оказывается, японские в нашем городе существуют. Необходимо познакомиться с этим инженером. Анфертьев, подлюга, знает, что мне футляр для ногтей нужен, вот и дорожится!» Утром, в отсутствие жены, украл Жулонбин у своей дочери ботиночки, взял и, спрятав под пальто, отнес их к Анфертьеву. Анфертьев сидел, держа огурец, на табуретке и курил. Башмачки были совсем новенькие. — Я хотел бы купить у вас китайский футляр для ногтя, — сказал Жулонбин, — покажите мне его. — Лучше бы калоши, — сказал Анфертьев, — калоши легче продать. В торговом деле быстрый оборот нужен. Эти-то ботиночки, пожалуй, нескоро купят. Ну, ладно, раз принесли, взять нужно. Заплатите тимак, и футляр для ногтей ваш. — У меня нет с собой денег, — ответил Жулонбин. — Хоть двугривенный, без денег никак нельзя, — сказал Анфертьев. Жулонбин поискал в карманах, нашел пятиалтынный. — Пятачок за мной будет, — сказал он. Анфертьев покачал головой. «До чего страсть людей доводит», — подумал он. — У меня еще к вам дело, — сказал Жулонбин. — Не знаете ли вы инженера, у которого японские спичечные коробки имеются? — Не знаю, — ответил, заинтересовываясь, Анфертьев, — попытаюсь узнать. Это и меня интересует. Кто вам про этого инженера говорил? — Да, говорят, целое общество есть, интересно с ним связаться, — сказал Жулонбин. «Ладно, — подумал Анфертьев, — узнаем». Следом за Жулонбиным вышел Анфертьев. Ударяя ботиночек о ботиночек, шел Анфертьев по улицам к рынку. Подходя к рынку, стал выкрикивать: — А вот, кому надо детские ботиночки, налетай! Анфертьев был черноволос, косоглаз, смугл, похож на цыгана. Мать его, француженка, пела когда-то в итальянской опере. Анфертьев утверждал, что его мать — племянница Гюстава Доре. Отец Анфертьева был присяжный поверенный. Анфертьева некоторые обстоятельства заставили стать пропойцей. Сейчас он был доволен своей долей, он жил весело, по воскресным дням ездил с девицами на Острова. На травке распивали они бутылочку или дюжинку и нежились на солнышке под кустами акаций, под березкой, сосной или елью. Если б не пил Анфертьев, то он бы хорошо зарабатывал, но вино губило Анфертьева. Заработает он в день рублей 20 и три дня пьет, пьет до одурения, пьет до тех пор, пока не свалится. Проснется обчищенный и почти голый где-нибудь за городом, или на Обводном канале, или за Нарвской заставой, или в Выборгском районе и смеется. — Как я сюда попал, убей меня Бог, не помню! Вот стервецы, опять меня обокрали! Соберет у клиентов денег на опохмелье и пойдет опять торговать. В его комнате, кроме табуретки и кровати, ничего не было, только висела фотография Вареньки Ермиловой в форменном платье театрального училища, подаренная Василием Васильевичем. Василий Васильевич почти любил Анфертьева, доставшего для него гравюры с изображением Тальони в «Сильфиде». Анфертьев приносил Ермилову безделушки, связанные с балетным миром, он даже обещал Ермилову достать туфлю Тальони, хранящуюся у одного старичка. — Эй, выпоротый! — раздался окрик и смех. — Кого сегодня на хомут взял? Анфертьев от неожиданности остановился. Он узнал голос торговца рваными калошами. Казалось, все торговцы и торговки насторожились. Чувствуя, что на него смотрят, и что сейчас его недруг все расскажет и его опозорит, что даже это мерзкое общество будет смеяться над ним, Анфертьев, не оборачиваясь, скрылся в толпе торгующих с рук. Деловое настроение было прервано. Хотя утром он опохмелился, все же снова начало сосать у него под ложечкой. Он бродил по рынку, улыбаясь, вспоминал, как его красные насильно мобилизовали, как белые, взяв его в плен, выпороли за то, что он, будучи офицером, служил у красных, как затем красные, победив, его чуть не расстреляли за то, что он служил у белых в качестве переводчика, как англичане удрали, оставив его на произвол судьбы, и как затем он полюбил свободную жизнь, в которой, собственно, он чувствовал, никакой свободы не было. Продав ботинки, подсчитал Анфертьев деньги и снова запил. Слоняясь по улицам, запел во все горло: Ночи безумные, ночи веселые Вновь ароматом полны, Вот и звезда зажглась одинокая, Чудятся ласки твои. Он останавливался и бормотал: «Скучно мне, скучно мне». Садился на ступеньки под аркадами Александровского рынка, в чем-то убеждал себя, пил водку и заедал воблой. Проведя лихо время на Островах с доступными ему женщинами, Анфертьев снова оказался без копейки. Голова ужасно болела, сердце работало крайне медленно, опохмелиться было необходимо. Еле-еле добрался Анфертьев до главного проспекта, снял с себя рваный пиджак, расстелил его с пьяной аккуратностью на панели, стал на колени, положил перед собой свою серую подушку-кепку и застыл с обнаженной головой. Так стоял он довольно долго. Кое-какой капитал начинал образовываться в его кепке. Анфертьев следил за ростом своего капитала, прикидывая в уме, скоро ли хватит на бутылочку. Время от времени он незаметным движением вылавливал часть серебрушек и медяков и опускал их в Карман, часть оставлял в виде приманки. Наконец он поднялся, надел кепку и пиджак и вошел в кооператив. Тут же под воротами он осушил мерку. — Все в порядке, — сказал он. Стало легче и даже почти радостно. Но к торговле приступать было рановато. Оставшийся капитал был невелик. Анфертьев снова опустился у водопроводной трубы. Стоя на коленях, он стал раздумывать о торговле. «Сейчас Локонову нужны сны лирические, — думал Анфертьев, — но со временем ему могут понадобиться сны фантасмагорические, — если его любовь окажется неудачной, — с горами, пропастями, опасными для жизни мостами, с невиданными, ослепительно белыми городами. Затем, возможно, ему понадобятся сны о мировой войне, сны политические, о революции и о пятилетке, но сейчас нужны ему лирические сны, сны о возвышенной любви». Пьянице хотелось помочь молодому человеку. Анфертьев вспомнил свою молодость, и так грустно ему стало, что он смахнул слезу и стал думать о другом: «Вот девушка видит сон, ей кажется, что она трамвай, она едет и звенит, ей очень весело, она чувствует, что наполнена людьми. Хороший сон, очень хороший сон, — подумал Анфертьев, — может быть, она, милая, была беременна и страдала, а вот во сне получила облегчение». Прохожие бросали медяки в кепку Анфертьева. Вечером преподаватель голландского языка проходил по Кабинетской улице. На углу он заметил коленопреклоненную фигуру. Коленопреклоненная фигура кланялась прохожим и что-то бормотала. Систематизатор подошел ближе, желая расслышать слова. Стоящий на коленях Анфертьев бормотал и кланялся, кланялся и бормотал: — Помогите кулаку раскулаченному. Анфертьев, заметив Жулонбина, прекратил бормотание, поднялся и исчез в тумане. Придя домой и пересчитывая гроши, Анфертьев не мог понять, как люди могут нуждаться. Вот он, например, нет у него денег, опустится на колени на улице, снимет шапку, протянет руку, — и дают. Постоишь часа четыре и соберешь. Иногда Анфертьев поступал иначе, он любил разнообразие. — И иначе можно заработать деньги, встать на рынке и запеть. На рынке голос иметь не важно. Тоже подают. Частник изучал своих покупателей, догадывался об их потребностях, все более и более он расширял ассортимент своих товаров, открывал все новые воображаемые магазины. Это было похоже на азартную игру. Торговля увлекала косоглазого человека. — Я сегодня открыл новый магазин, — сказал Локонову Анфертьев. — У меня большой выбор уличных песен, если услышите, что кому-нибудь из ваших знакомых они нужны, — прошу вас порекомендовать меня. — Но ведь они никому не нужны, — возразил Локонов. — Я знаю, многие молодые люди, чтобы развлечь общество, читают вслух эти песни. Это простое средство стать занимательным человеком, это куда тоньше, чем анекдоты. Я уверен, что этот товар пойдет, — ответил Анфертьев. — Хорошо, — ответил клиент, — я подумаю, припомню. — Может быть, и для доклада кому-нибудь понадобятся, — добавил Анфертьев. — Хорошо, я припомню, — повторил клиент и отошел, закрыв лицо руками, к окошку. Анфертьев заметил, что клиент его расстроен. —- Любили ли вы когда-нибудь, Анфертьев? — оборачиваясь, спросил Локонов. Анфертьев понимал, что Локонова совершенно не интересует, любил ли он, Анфертьев, или нет, что это просто движение души. Торговец стал думать, какие теперь потребности появятся у покупателя. «Ему теперь не до снов», — думал он. Анфертьев не хотел терять покупателя.

Карточка с цитатой

Выделите строки в стихотворении или возьмите начало текста.

Фон карточки

Об авторе

Константин Вагинов (1899–1934) — петербургский поэт и прозаик. Выпустил сборник «Путешествие в Хаос». В 1928 году вышла «Козлиная песнь», в 1929-м — «Труды и дни Свистонова», в 1931-м — «Бамбочада».

Найдите свои строки

Введите имя, название или несколько слов из стихотворения.

Часто ищут

Сергей Есенин Александр Блок Александр Пушкин Федор Тютчев
Личная библиотека

Сохранённое

Новая полка

Стихотворения

Закладки и полки хранятся в этом браузере.

Оформление сайта

Выберите фон. Настройка сохранится в этом браузере.

Спокойные

Пейзажи