Константин Константинович Вагинов

Гарпагониана. Глава XV. Гастроль Анфертьева

Текст
— Не отставай, гады, — обернувшись, крикнул Мировой и со своей кухаркой пошел вперед. Два инвалида, один с гитарой, другой с мандолиной, и Анфертьев в качестве гастролера-певца спешили за ним. На голове гитариста сидела кубанка, во рту торчала папироса, обшитая лакированной кожей культяпка сверкала, как голенище. Другой инвалид был одет попроще, у него не хватало только одной ноги, вместо другой у него была деревяшка с явными следами полена. Петлицу его пиджака украшала красная розетка. Он шел без головного убора. Наконец, компания достигла забора. Позади остались раскачиваемые ветерком ситцевые платья, бабы с квасом и лимонадом, мужчины, расхваливающие брюки, группы любующихся ботинками. На сломанный ящик Мировой посадил инвалидов, Анфертьева поставил несколько в стороне в качестве каторжника и пропойцы и приказал играть сидящим «Персидский базар». Когда публики собралось достаточно, Мировой стал повторять громким голосом: — Граждане, встаньте в круг, иначе оперы не будет. Но любопытные стояли, лениво переминаясь с ноги на ногу, и иронически посматривали на разорявшегося человека. Тогда Мировой подошел ко все увеличивающейся толпе. — Тебе говорят, встань в круг, — сказал он щупленькому человечку и, слегка подталкивая каждого, уговаривал и призывал к порядку. Наконец, круг образовался. — Сейчас, граждане, жена алкоголика исполнит песнь, — сказал режиссер и отошел в сторону. В середине живого круга появилась женщина в платке, нарумяненная, с белым, сильно пористым носом и широким тяжелым подбородком. Туфельки у нее были модные, чулки шелковые, как бы смазанные салом, пальто дрянное, скрывавшее фигуру. Певица надвинула платок еще ниже на глаза, не глядя ни на кого, запела: Смотрите, граждане, я женщина несчастная, Больна, измучена, и сил уж больше нет. Как волк затравленный, хожу я одинокая, А мне, товарищи, совсем немного лет. Была я сильная, высокая, смешливая, Все пела песенки, как курский соловей, Ах, юность счастлива и молодость красивая, Когда не видела я гибели своей. Я Мишу встретила на клубной вечериночке, Картину ставили тогда «Багдадский вор», Ах, очи карие и желтые ботиночки Зажгли в душе моей пылающий костер. Она подошла к Анфертьеву, посмотрела на него и продолжала: Но если б знала я хоть маленькую долюшку В тот день сияющий, когда мы в ЗАГС пошли, Что отдалася я гнилому алкоголику, Что буду стоптана и смята я в пыли. Брожу я нищая, голодная и рваная, Весь день работаю на мужа, на пропой. В окно разбитое луна смеется пьяная, Душа истерзана, объятая тоской. Не жду я радости, не жду я ласки сладостной. Получку с фабрики в пивнушку он несет, От губ искривленных несет сорокаградусной, В припадках мечется всю ночь он напролет. Но разве брошу я бездушного, безвольного, Я не раба, я дочь СССР, Не надо мужа мне такого алкогольного, Но вылечит его, наверно, диспансер. Она обвела взором живой круг и, выдержав паузу, продолжала: А вы, девчоночки, протрите глазки ясные И не бросайтеся, как бабочки, на свет, Пред вами женщина больная и несчастная, А мне, товарищи, совсем немного лет. В толпе раздались всхлипывания, женщины сморкались, утирая слезы. Какая-то пожилая баба, отойдя в сторону, рыдала неудержимо. Круг утолщался, задние ряды давили на передние. Певица, кончив песню, повернулась и пошла к музыкантам, настраивающим свои инструменты. Мировой снова выровнял круг, затем вынул из желтого портфеля тонкие полупрозрачные бумажки разных цветов, помахал ими в воздухе. — Граждане, желающие могут получить эту песню за 20 копеек. Бабы, вздыхая, покупали. Хулиган подмигнул Крысе. Он вышел на середину. Он открыл рот и, посматривая на свой инструмент, запел: Раз в цыганскую кибитку Мы случайно забрели, Платки красные внакидку, К нам цыганки подошли. Одна цыганка молодая Меня за руку взяла, Колоду карт в руке держала И ворожить мне начала. Пашка, только что исполняющая песнь жены алкоголика, появилась в красном с голубыми розами, с серебряными разводами платке и, держа карты, произнесла злым голосом: Ты ее так сильно любишь, На твоих она глазах. Но с ней вместе жить не будешь, Свадьбу топчешь ты в ногах. Но все время не отходит От тебя казенный дом, На свиданье к тебе ходит Твоя дама с королем. Цыганка продолжала, пристально смотря на карты: Берегись же перемены, Плохи карты для тебя, Из-за подлой ты измены Сгубишь душу и себя. Снова раздался мужской голос: На том кончила цыганка, Я за труд ей заплатил. Мировой вынул и бросил трешку инвалиду. Инвалид бросил ее цыганке. Цыганка подняла и спрятала за голенище. Затем удалилась. И заныла в сердце ранка. Будто кто кинжал вонзил. Едва добрался я до дому И на кровать упал, как сноп, И мне не верилось самому, И положил компресс на лоб. Собрался немного с силой, Рассказал ей обо всем. В это время актриса уже в другом платке появилась и подхватила: Ах, не верь, о друг мой милый, С тобой гуляю и умру. Исполнитель выждал и запел: Вот прошло немного время, Напоролся как-то я, Из гостиницы-отеля Под конвой берут меня. Вот казенный дом с розеткой, Вот свиданье с дорогой, Жизнью скучной, одинокой Просидел я год-другой, Когда вышел на свободу, Исхудавший от тоски, Вспомнил карты, ту колоду. Заломило мне в виски. Что цыганка предсказала, Все сбылося наяву, И убил я за измену И опять пошел в тюрьму. Теперь толпу обошла цыганка. Крыса вышел на своих культяпках. — «Обманутая любовь», — сказал он, обводя круг своими большими глазами, и запел тихим голосом: Все прошло, любовь и сновиденья, И мечты мои уж не сбылись, Я любил, страдал ведь так глубоко. Но пути с тобою не сошлись. Так прощай, прощай уже навеки, Я не буду больше вспоминать, Я любовь свою теперь зарою И заставлю сердце замолчать. Я уйду туда, где нет неправды, Где люди честнее нас живут, Там, наверно, руку мне протянут, И, наверно, там меня поймут. Кончив, он обошел круг, держа в руках розовую бумажку. Торговля шла бойко. Под аккомпанемент всего хора Анфертьев исполнил песню, сочиненную Мировым на недавно бывшее событие: На одной из рабочих окраин, В трех шагах от Московских ворот, Там шлагбаум стоит, словно Каин, Там, где ветка имеет проход. Как-то утром к заставским заводам На призывные звуки гудков Шла восьмерка, набита народом, Часть народа висела с боков. Толкотня, визг и смех по вагонам, Разговор меж собою вели — И у всех были бодрые лица, Не предвидели близкой беды. К злополучному месту подъехав, Тут вожатый вагон тормозил, В это время с вокзала по ветке К тому месту состав подходил. Воздух криками вдруг огласился, Треск вагона и звуки стекла. И трамвайный вагон очутился Под товарным составом слона. Тут картина была так ужасна, Там спасенья никто не искал. До чего это было всем ясно — Раз вагон под вагоном лежал. Песня имела огромный успех и была раскуплена моментально. Вернувшись в свою комнату, Мировой, окрыленный очередным успехом, принялся сочинять новые песни. Перед ним стояла бутылка водки. Он сочинял песню, которую публика с руками будет рвать. В комнате Мирового висела фотография. Он выдавал себя за бывшего партизана, комиссара. Сидит он за столом, на столе два нагана, в руках по нагану. В годы гражданской войны Мировой боговал на Пушкинской и на Л иговке, доставлял своим приспешникам наиприятнейшее средство к замене всех благ земных, правда, в те годы он и сам его употреблял в несметном количестве. Тогда он имел обыкновение лежать в своей комнате на Пушкинской улице в доме, наполненном торгующими собой женщинами, и изображать больного, не встающего с постели. В подушках у него хранились дающие блаженство пакеты, за которые отдавали и кольца, и портсигары, и золотые часы, верхнюю и нижнюю одежду, крали и приносили целыми буханками ценный, не менее золота, хлеб и в синих пакетах рафинад, и кожаные куртки, и водолазные сапоги, на них тогда была мода. Все эти предметы на миг появлялись в комнате Мирового и исчезали бесследно. Женщины, виртуозно ругающиеся, толпились у постели Мирового, вымаливая часами хоть заначку. В его комнате было жарко, как в бане. Он лежал, молодой и сильный. Напротив в садике, у памятника Пушкину, собирались его помощники, сидели на скамейках, ждали его пробуждения или того момента, когда наступит их очередь. В его комнате, ради безопасности, мужчинам толпиться не разрешалось. Помощники сидели на зеленых скамейках, под городскими чахлыми деревьями, курили старинные папиросы — все, что относилось к мирному времени, уже тогда называлось старинным, — понюхивали чистейший порошок и волновались, им уже начинало казаться, что их преследуют. Не все помощники были у Мирового профессионалы в ту эпоху. Были у него и широкоплечие матросы, и застенчивые прапорщики, и решившие, что не стоит учиться, что все равно все пропадет даром, студенты, и банковские служащие, одетые как иностранцы. — В свое время я на пружинах скакал, почти все припухли, а я вот живу, песни сочиняю. Ему вспомнилась удачная ночь на Выборгской стороне, когда он в белом балахоне выскочил из-за забора, и, приставив перо к горлу, заставил испуганного старикашку донага раздеться и бежать по снегу, — вот смеху-то было, — и как в брючном поясе у безобидного на вид старикашки оказались бриллианты. «Да, теперь ночью бриллиантов никто не проносит, — подумал он, — искать теперь бриллиантов не приходится». — Давай, гад, хоть с тобой в колотушки сыграем, — сказал Мировой явившемуся за водкой и деньгами Анфертьеву. — Что-то мои гады не идут. И, сдавая кованые карты, от скуки запел Мировой старинную, сложенную им в годы разбоев песню: Эх, яблочко, на подоконничке, В Ленинграде развелись живы покойнички, На ногах у них пружины, А в глазах у них огонь, Раздевай, товарищ, шубу, Я возьму ее с собой. — Ты какой-то Вийон новый, — сказал Анфертьев, усмехаясь. — Это еще что? — спросил Мировой. — Поэт был такой французский, стихи сочинял, грабежами занимался. А потом его чуть не повесили. — Ну, меня-то не повесят, — сказал Мировой. Мировой достал люстру и налил стакан. — Пей, гад, в среду опять приходи петь. — А хрусты? — спросил Анфертьев. — Пока бери трешку. Следующий раз остальное. А то запьешь и в концерте участвовать не сможешь. Когда ушел Анфертьев, Мировой стал готовиться к настоящему делу. Он поджидал Вшивую Горку и Ваньку-Шофера. Вынул из-под пола набор деревянных пистолетов и стал перебирать. Издали они выглядели настоящими. «С игрушками приходится возиться, — подумал он. — То ли дело настоящий шпалер. Теперь песнями приходится промышлять, а раньше для души сочинял их». Стояла луна. Анфертьев шел в своей просмерделой одежде, одинокий и несчастный. — Вот все, что есть, — сказал Локонов, наливая рюмку и ставя на стол. Он повернулся и опрокинул рукавом рюмку. Анфертьев с минуту смотрел на опрокинутую рюмку, затем в глаза Локонова, стараясь разгадать что-то. Лицо у пьяницы исказилось, он подошел вплотную к Локонову. Голос в виске шептал ему, что его травят. — Травишь, — повторил Анфертьев. В этой рюмке сосредоточилось для Анфертьева спокойствие его души, возможность человечески провести несколько часов. Анфертьев был вне себя. Руки его сами сжимались. В глазах потемнело. Голос в виске звучал все настойчивее. Вся комната наполнилась голосами. Анфертьев почувствовал облегчение. Пошатываясь, багровый, с запекшимся ртом, вышел Анфертьев от Локонова. Он пошел к киоскам допивать пиво, остающееся в кружках, его отгоняли. Он странствовал по всему городу. Наконец, его угостили. Он свалился и уснул. Жулонбин постучал. Никто не ответил. Жулонбин обрадовался: он подойдет к столу, откроет ящик, возьмет и незаметно скроется. Жулонбин отворил дверь. Вошел в комнату. Он отпрянул. На полу лежал, раскинув руки, Локонов. В растворенную дверь заглянули. Раздался истошный женский визг. Жулонбин попытался скрыться. За ним погнались. Толпа все увеличивалась. Жулонбин бежал изо всех сил. — Лови! Держи! — кричали из толпы. Начали раздаваться свистки. Из кооперативов стали выбегать люди. Когда он пробегал мимо пивной, парень, стоявший у дверей, подставил ему ножку. Жулонбин растянулся со всего размаху. Его моментально окружили и повели. 〈1932—1933〉

Карточка с цитатой

Выделите строки в стихотворении или возьмите начало текста.

Фон карточки

Об авторе

Константин Вагинов (1899–1934) — петербургский поэт и прозаик. Выпустил сборник «Путешествие в Хаос». В 1928 году вышла «Козлиная песнь», в 1929-м — «Труды и дни Свистонова», в 1931-м — «Бамбочада».

Найдите свои строки

Введите имя, название или несколько слов из стихотворения.

Часто ищут

Сергей Есенин Александр Блок Александр Пушкин Федор Тютчев
Личная библиотека

Сохранённое

Новая полка

Стихотворения

Закладки и полки хранятся в этом браузере.

Оформление сайта

Выберите фон. Настройка сохранится в этом браузере.

Спокойные

Пейзажи