А. И. Герцену. Марта 14/26

Только что сбирался вам писать любезный Александр Иваныч, как получил ваше письмо1, Писать же собирался Кроме того, эти люди — робкие — не могут понять, что лед трещит и рушится под ногами — это самое доказывает, что человек идет; и что одно средство не провалиться — это идти не останавливаясь. Вы говорите, что я не знаю России. Нет, знаю свою субъективную Россию, глядя на нее с своей призмочки. Ежели мыльный пузырь истории лопнул для вас и для меня, то это тоже доказательство, что мы уже надуваем новый пузырь, который еще сами не видим. И этот пузырь есть для меня твердое и ясное знание моей России, такое же ясное, как знание России Рылеева может быть в 25 году. Нам, людям практическим, нельзя жить без этого. Как вам понравился манифест?7 Я его читал нынче по-русски и не понимаю, для кого он написан. Мужики ни слова не поймут, а мы ни слову не поверим. Еще не нравится мне то, что тон манифеста есть великое благодеяние, делаемое народу, а сущность его даже ученому крепостному8 ничего не представляет, кроме обещаний. Кроме общего интереса, вы не можете себе представить, как мне интересны все сведенья о декабристах в Кланяюсь всему вашему милому (по правилу Тесье и по собственному размышлению) орсетскому подворью12 и посылаю вам и Огареву обещанные карточки, ожидая взамен ваших13. Л. Толстой. 26 марта. Пожалуйста, ежели вам не хочется, не отвечайте мне. Мне просто хотелось болтать с вами, а не вызывать на переписку знаменитого изгнанника. Вздумается, напишите строчку. Главное, боюсь быть indiscret14 с вашим временем.