Н. Н. Страхову. Ноября 17...18

Я немножко ожил, дорогой Николай Николаич, и перестаю презирать себя, и потому хочется писать вам. «Вот истинный друг»,— невольно я сказал, когда увидал наш почерк на последнем письме со вложением Полонского. Я ему отвечаю1. Очень мне неприятно было прочесть статью Авсеенко о Григорьеве2, в особенности потому, что знаю, как вам Жалко, что вы свои статьи печатаете в «Гражданине»4. Правда, что все эти газетные фирмы, с своими различными характерами, одинаково противны, но в «Гражданине» есть что-то ребяческое по глупости, но не по невинности, и вместе с тем фальшиво-восторженное, христианско-аристократическое. Что вы скажете о рожестве? Буду ждать с волнением вашего ответа. Только вы обязаны будете становиться на стул и убирать елку и привязывать ленточки к конфетам. Кажется, мы не минуем Голохвастовых, и жена звала их, если уже не может чаша сия идти мимо — приехать на рожество. Я не в смысле привлечения вас пишу это, но чтобы вы знали, что вас ждет. Он мил, но она несносна, и она литература5 и немножко «Гражданин», только без христианства. «Все люди — воры, кто не украл, то вор отрицательный»6. Вы не поверите, как этот пример мне многое объяснил. Бросьте литературу совсем и пишите философские книги. Кому же писать? Кто же скажет, что мы думаем? И Авсеенки должны молчать, а если перетолкуют по-своему, то только сами осрамятся. Надеюсь, до свиданья. Ваш всей душой Л. Толстой.