П. Д. Голохвастову. Марта 17...20?

Благодарю вас, дорогой Павел Дмитрич, что вспомнили обо мне,— нехорошо только то, что известия вы даете о себе недобрые;1 во-первых, то, что, как вижу, вы не работаете, не ушли с ушами в работу. Это одна настоящая манера. Я не хочу даже знать, что вам работать. Это все равно. Я знаю только то, что есть вещи, которые вы знаете, а другие не знают,— поэтические или филологические, научные или художественные, только вам надо эти самые вещи высказать и, чтобы это сделать,— надо уйти с ушами в работу. А этого вы не делаете, и это нехорошо. Во-вторых, то, что вы живете за границей и в Италии. Вы не поверите, что я скорее бы стал жить в Мамадышах2, чем в Венеции, Риме, Неаполе; на этих городах и на жизни в них для всех лежит такое условное, неизменно одинаковое величие и изящество, а для меня такая пошлость, что мне тошно думать о них, а читать о них (недавно Страхов прислал свою статью об Италии и искусстве3) невыносимо. Хуже же всего то, что Ольга Андреевна болеет. Ужаснее болезни жены для здорового мужа не может быть положения. Я нынешний год испытал и продолжаю испытывать это состояние. Жена была опасно больна. Всю зиму хворала, слабела и теперь опять в постели, и всякую минуту трепещешь, что положение ухудшится. Для меня это положение мучительно, в особенности потому, что я не верю ни в докторов, ни в медицину, ни в то, чтобы людские средства могли на волос изменить состояние здоровья, то есть жизни человека. Вследствие этого убеждения, которого я не могу изменить в себе, я беру всех докторов, следую всем их предписаниям и не могу иметь никакого плана. Весьма похоже, что мы скоро Первого утешения у вас нет, а второе вы должны себе устроить. Главное же желаю для нее самой, так же как и для вас, чтобы Ольга Андреевна была здорова. До свиданья. Пожалуйста, пишите, изредка хотя. Искренно вас любящий Л. Толстой.