«Прежде ж всех иных, нечестивая та Астарвея...»

Прежде ж всех иных, нечестивая та Астарвея, Ты о-которой слыхал, быв в Тире, многажды столько, В сердце своем погубить царя вознамерилась твердо. Страстно любила она единого юношу тирска, Очень богата и-кра́сна, именем Иоаза́ра. Та хотела сего на-престол посадить воцаривши. Что-ж-бы в намерени сем получить успех вожделенный, То всклеветала царю из двух на старшего сына, Имя ему Фадаи́л, что-желая нетерпеливно Быть преемник отцу своему, на-сего зло-умыслил. Ложных свидетелей та подставила, и доказала. Царь умертвил своего неповинного сына бесчастно. Младший, Валеаза́р нарицаемый, послан в Само́н был, Будто б наукам ему и нравам елладским учиться; В самой-же вещи, как Астарвея царю нашептала, Что надлежало его удалить, да-не-он согласится И да-не-вступи́т такожде в злый с недовольными умысл. Поплыл сей едва, как-кора́бль с ним ведшие люди, Бывши подкуплены все от-тоя́ ж жены прелихия, Приняли меры тот потопить во время нощное. Сами спаслись до-чужих ладей вплавь, их ожидавших; Так-то царевича те в глубину морскую низвергли. Впрочем, любовь Астарвеина та не ведома токмо Пигмалиону была одному; он внутренно думал, Что никого другого она никогда не-полюбит. Сей государь, недоверчивый толь, поверился слепо Злой-сей жене, что-любовь ослепила его пребезмерно. Точно в то-ж-время, как-был сребролюбен, искал-он подлогов, Чтоб истребить богатого оного Иоазара, Коего так Астарвея и-толь чрезвычайно любила: Всё богатство хотел-царь у-юноши токмо восхитить. Но как Пигмалион пребывал корыстию гнусно И подозрению, и любви, и алчности к злату, То Астарвея отнять у-него живот поспешила. Мнила, что-может-быть несколько он уже догадался О любодействе бесчестном ее с тем-младым человеком. Ведала сверьх, предовольну быть сребролюбию токмо, К лютости чтоб понестись царю на Иоазара. Так заключила в себе, что-терять ни-часа́-ей не-должно И потребить его самого упреждением смерти. Видела та начальных людей в палате, готовых Руки свои обагрить пролиянием царския крови. Слышала день на всяк о некоем умысле новом, Токмо ж боялась поверить в своем человеку такому, Быть который возможет ей предателем в деле. Но наконец весьма безопаснее той показалось, Ядом втай окормивши, известь тем Пигмалиона. Кушивал он наичаще один, иль с оною токмо: Сам и-готовил всё про-себя, что кушать-был должен, Верить в сем ни чьим, кроме своих-рук, не-могши. Он заключался в палатах своих в отдаленнейше место, Лучше дабы укрыть ему недоверку такую И не быть-бы никем никогда назираему тамо, Еству когда к столу своему учреждал, как-бы-повар. Сладостей уж никаких не смел искать-он застольных: Да-и-не-мог вкусить, сам-чего не-умел изготовить. Так не токмо мяса́ приправлены ку́харьми вкусно, Но и-еще вино, млеко, хлеб, соль-же и-масло, Всяка пища притом и-другая, всем обычайна, Быть не-могли отнюдь ему на-потребу столову. Ел он только плоды, в саду с древ сорваны им же, Иль огородный злак, который сам-же насеял И у-себя варил тем образом, сказанным мною. Впрочем, не утолял-же и-жажды другою водою, Токмо которую сам поче́рпнет из-кладезя, бывша В некоем месте палаты, всегда ж замкненна прекрепко; А ключи от-замко́в при-себе имел сохраняя. Коль ни-являлся ж надежден быть на-свою Астарвею, Токмо и от-нее непрестанно предохранялся. Прежде себя и есть и пить заставливал ону Из всего, на-столе у них там что ни-стояло, Чтоб ему не быть, без нее, отравлену ядом И по нем-бы самой не жить ей долей на-свете. Но приняла наперед-та противное зелье отраве, Коим старуха ее снабдила, злейша самы́я, Бывша наперсница ей во всех любодейных беспутствах: После чего погубить царя уже не-боялась. Се и способ, каким злодеяние то совершила: В час, они за-столом в который начали кушать, Та старуха, пособщица ей, помяну́тая мною, Вдруг загремела великим стуком при-некоих дверя́х. Царь, мня-всегда, что-убийцы к нему вломиться хотели, Весь становится смущен, и к две́рям бежит да-увидит, Твердо ль они весьма заключе́ны запорами были. Тотчас старуха ушла. Царь в недоумении стал быть, И не знал, что мыслить о-слышанном стуке и-громе, Только ж дверей отворить не-посмел осмотрить-бы прилежней. В том ободряет его Астарвея, и-купно ласкает, Да и паки за-стол призывает, и-просит покушать. Яд уж-она вложила между тем в чашу златую, Бегал он когда ко дверям, при-коих стучало. Пигмалион, как-обык, велел ей прежде напиться. Выпила та не-боясь, на-приято лекарство в надежде. Пил он-и-сам; и вскоре потом ему затошнилось, И тотча́с-же упал тут в о́мрак. Но Астарвея, Зная, что-может ее убить с подозрения мнейша, Стала одежду драть на-себе и волосы с воем. Вот объемлет царя умирающа; вот прижимает; Вот окропляет его и-потоком слез дожделивных: Ибо хитрая та, лишь-захочет, то-слезы и-льются. Как-же увидела там наконец, что царь обессилел И как будто с духом своим уже расставался, То, да-не-в-память пришед повелит умертвить-ту с собою, Ласки свои оставивши все и-усердия знаки, В остервенившуся ярость пришла ужасно и-странно. Бросилась та на-него, и-тогда задавила руками. Так-то ум-наш ни-судьбины себе, ни-впредь-будущи части, Да и-ни-мер не знает счастием превознесенный! Перстень потом сорвала́ с руки, с головы ж диадиму; Да и-велела к себе туда быть Иоазару, Коему перстень на-перст, на чело диадиму взложила. Мнила, что-бывшие все с стороны ее не-замедлят Следовать страсти ее ж и-царем проповедят любимца. Но наипаче хотевшие той угождать в раболепстве Подлы имели сердца, корысть любили бездельну, И не способны отнюдь к усердию искренню были, Сверьх-же того во всех в них не было бодрости смелы, И опасались врагов, Астарвея которых имела. Больше боялись еще, что-жена сия нечестива, Как горда несносно была, так-люта́, зла-и-скрытна: Каждый желал, в безопасность себе, дабы та-погибла. В том при-дворе и-в-палатах мятеж восстал превеликий, Слышится всюду крик: «Царя не стало! Скончался!» Те устрашились; другие хватают оружие спешно; Следствий боятся все, а-что-умер царь не-горюют. Весть полетела о-сем, от уст к устам прелетала, И собой огласила весь-град вкруг Тир превеликий; Только ж ниже́ одного не-нашлось притом человека, Кой-бы тужил по царе, издохшем скоропостижно: Смерть его спасение всем и людям утеха.