6, 7 августа 1777

Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович! Нынешнюю почту не имел я счастие получить от вас писем и не знаю, дошли ли к вам мои два, отсюда писанные. Первое не успел я в настоящее время отослать на почту в понедельник и отослал уж во вторник, для того что на немецкой в вечеру не приняли. Я опасаюсь, чтобы сие неполучение в настоящий срок не приключило вам тщетного беспокойства и прошу в том извинения. Я, слава богу, здоров; упражнение мое состоит по большей части в разнесении писем, которого еще и теперь не кончил. Многие живут по дачам, других не застаю, а при том же и не многих разом обойдешь по утру. Князю Александру Алексеевичу 1 успел письмо ваше подать перед тем, как садиться в карету. Князь Михайло Мих<айлович> Щербатов2 довольно хорошо меня принял и приказал вам кланяться; быв у него, заходил к его сыну, который мне прежде знаком. От Завороткова3 слышу, что наш капитан-поручик после, как я у него был, хорошо обо мне отзывается: это меня немножко порадовало и потому, что о нем сказывают, будто он строг, и потому, что он подполковнику родня. Князь Николай Васильевич третьегодня поутру уехал к Никите Ивановичу Панину, и я часом опоздал его застать для того, что прежде был он в дивизии. Завтрешний день вступят кадеты в школу. Дежурить будут у нас офицеры, а при них сержант, унтер-офицер и ефрейтер. Нынче был между прочих и у Анны Андреевны, 4 которую раза по два не заставал дома. У ней сидел долго и разговаривал. Она мне предлагает ехать с ней на завтрешний день в Петрушкино. Видно, что Барышникова5 нет. Я не знал, что ей на это сказать, однако обещал стараться получить позволение. Она просит, чтоб я к ней часто ходил и по обыкновению ласкова. Живет теперь в доме Александра Андреевича6 для того, что свой каменный в Большой Морской переделывает. Александр Андреевич и с женою уехал в деревню. Между тем, как я ходил по утру, ко мне приходил Ханыков, 7 с которым я еще не успел видеться и который, я не знаю почему, спроведал, что я здесь. Также присылал ко мне Николай Иванович Новиков просить к себе, не знаю для чего. Но без меня не спросили, где он стоит, и так я послал проведать. Дни с четыре тому назад, как я нечаянно встретился на улице с Николаем Александровичем Львовым, 8 который тогда дни два еще, как приехал из чужих краев, живет по-прежнему у Бакунина, 9 который в отсутствие Никиты Ивановича сам по иностранным делам своего департаменту докладывает государыне. Николай Александрович очень доволен своим путешествием: он имел случай удовольствовать свое любопытство, особливо в художествах, которым он и учился. Михайло Федорович10 прислал прошение о увольнении его еще на зиму, что<бы> лечение свое кончить путешествием в Италию по совету докторов. Хемницер с ним: он, сказывают, прогуливался в Париже с Руссо. Государыня вчерашний день изволила приезжать в Петербург для Преображенского праздника и кушать в Летнем дворце, откуда через сад проходила на набережную пешком. Недавно видел я стихи г. Рубана к Семену Гавриловичу Зоричу, 11 за которые получил от государыни золотую табатерку с 500 червонных. Не можно вообразить подлее лести и глупее стихов его. Зачинает с Илии пророка, которого равняет шведскому королю, а Зорича Елисею. Пишет, что, как шведский король облек его геройскою славою, Зорич наш и удивился. Какая прекрасная позитура! Я бы хотел посмотреть: просит Зорича, чтобы он явленную добродетель всегда оказывал и продолжал. — Нельзя всего перечесть. Со всякого стиха надобно разорваться от смеху и негодования. В Тверской семинарии лучше делают стихи. Шведский король, сказывают, отозвался к государыне, что он ее волю исполнил, дав Зоричу орден Меча; но как она известна, что это первенствующий орден, так с тем, что он надеется его видеть скоро в чине, достойном оного. Я нынче так, как и всегда, заговорился. В прочем, прося усерднейше бога о здравии вашем, желаю получить нетерпеливо ваше милостивое писание и в надежде вашего родительского благословения остаюсь нав<еки> с глубочайшим почтением, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев. 1777 года августа 7 дня. С. Петербург. Милостивая государыня матушка сестрица, Федосья Никитишна! Вот изволите видеть, как я поживаю! Вить видно, что я... я; а больше ничего. Из полку меня тронуть боятся. На караул у нас не ходят. Авось ли проживем. Вчерась и третьегодни обедали мы с Иваном Матвеевичем у Ивана Матвеевича на Васильевском славном... О Тверь! и славная нагорна сторона, ты Волгой матушкой, не чем же вить, славна; славна, славна и здесь не слышна <поливою>, покорный ваш слуга, с Фонтанкой и Невою... В Париже нынче мужчины убираются в две пукли в ряд над ухом и третью, как женщины носят, висячую за ухом. Это постоянные, а щеголи по восьми на стороне. Кошелек сплощен с обеих сторон и близко подвязан. Пряжки серебряные через всю широту ноги, плоские, толстые, параллелограмом. — Анна Андреевна спрашивала о вас, привыкаете ли вы ко Твери, не скучно ли и играете ли на клавирах; мне говорит, что она радуется будто, видя, что я не так углублен в стихотворство. Это что за задача? Татьяне Петровне мой поклон.