24, 28 сентября 1777

Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович! По два дни, то есть нынче и вчерась, имел я счастие получить от вас по письму; эти дни почитаю я затем счастливыми. Я не могу пожаловаться, однако, ни на один из дней моих: они текут довольно спокойно, а это уж и составляет сколько-нибудь благополучия. Ваши письма для меня некоторый род беседы; мне приятно то время, которое я провожу у Михаила Матвеевича или кого-нибудь из тех особ, которых я почитаю: кольми паче ваша беседа, хотя и отсутствующего, должна быть мне вместе приятна и полезна. Она не удовольствуется только тем, чтоб быть мне приятной: она всегда влечет чувствие, меня восхищающее, имеющее нечто от почтения и нечто от нежности, предзнаменование того, что писано. Прошедший понедельник писал я к вам с Васильевского острова и два раза: поутру с Созоновым и после обеда по почте. Письмо к Захару Матвеевичу, вложенное в последнее, нижайше прошу отослать поскорее. Мы совестимся, что его так долго оставили, и оно может его сколько-нибудь успокоить. Он писал к нам письмо, делающее столько чести его сердцу, сколько нам, что мы его братья и друзья. Тот день дядюшка удержал ночевать затем, что это было накануне именин Ивана Матвеевича. Следующий день праздновали мы очень весело. Мы и Ник<олай> Федорович, который приносит вам свое почтение, опять ночевали, и поутру отвезли нас рано домой. После обеда был я у Федора Михайловича, где и ужинал. Тут много кое-кого было: между прочим, и Ив<ан> Петрович Шагаров 1 с женою, который меня и отвез с собой. Тут я слышал прежде, нежели сестрица меня уведомила, о жалостном приключении с Федором Петровичем Чаадаевым: я имел случай знать его, хоть мало, однако и того довольно, чтоб сожалеть такого молодого человека, который обещал из себя со временем много — особливо зная состояние их дому. На 25 число в ночь был здесь весьма сильный ветер и тревога в городе: вода сравнялась с горизонтом, а в низких местах и взошла на него. Пальба была по предписанию. С крепости ударили в барабан. Множество выехали на Литейную; Воронцова дом был наполнен людьми. Всякий нес с собою что-нибудь. По утру был град и снег. — Самойлов заседает в 1 департаменте. Неплюев во втором, а Голицын в четвертом. Театр открылся, обещают новую италианскую оперу. Здесь у часового мастера Принца оставлены были нами стенные часы Прасковьи Федоровны, маленькие, я думаю, с кукушкой; и за них ничего не дают. Нынче пристает подмастерье Принцов, чтоб ему отдать их за полтину; что изволите приказать. В прочем, прося вашего родительского благословения, с нижайшим почтением остаюсь навсегда, милостивый государь мой батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев. 1777 года сент. 28 дни. С. Петерб. Матушка сестрица Федосья Никитишна! Никогда не бранил я себя столько, как нынче, что я опоздал писать. Ты столько мне нынче писала милого, одолжающего, что если бы мне и было время писать, я не мог бы сравняться с твоими ласковостями. — Сколько я написал «писать». Ну! матушка, в одном слове, как во сте: я столько тебя люблю ласковую, как и строгую. Если я «молодец добрый», узнаю я это по твоей ласковости; если я шалун, твое одно строгое слово меня исправит. От кого лучше снесу я, как от тебя? Однако ж захочу ль я до этого допустить? Спроси-ка ты это наперед у твоего покорнейшего слуги и брата М. Муравьева etc. Матушка Татьяна Петровна, здравствуй.