К Гнедичу

Служитель муз и древнего Омера, Судья и друг поэтов молодых! К твоим словам в отважном сердце их Есть тайная, особенная вера. Она к тебе зовет меня, поэт! О Гнедич, дай спасительный совет: Как жить тому, кто любит Аполлона? Завиден мне счастливый жребий твой: С какою ты спокойною душой 10 На высоте опасной Геликона! Прекрасного поклонник сам и жрец, Пред божеством своим в мольбе смиренной Забыл ты свет и суд его пременный, Ты пренебрег минутный в нём венец, И отдал труд и жизнь свою потомству. А я, слепец, всё ощупью брожу И, рабствуя, страстям моим служу: То, похвалой плененный, вероломству Младенчески, как дружбе, отдаюсь, 20 И милые делю с ним сердца тайны; То, получив в труде успех случайный, С отважностью за славою стремлюсь, И падаю, другой Икар, в пучину; То, изменив бессмертия мечте, Ищу любви в бездушной красоте, И в Грации записываю Фрину. Зачем скрывать? В поэзии моей Останется лишь повесть заблуждений, Постыдная уму игра страстей, 30 А не огонь небесных вдохновений. Бессилен я владеть своей душой И с Музою согласно жить одной: Мне нравится то гул трубы военной, То нежный звук свирели пастухов, То То лиры звук, в тиши уединенной, Ласкающий стыдливую любовь. Решусь с утра Омерова Ахилла Весь день следить в живых твоих стихах; Но вруг Омер забыт: в моих мечтах 40 Герой Руслан и резвая Людмила. Так поутру на пурпурный восток, Где царь светил является прекрасный, Порой дитя глядит с улыбкой ясной. От золота лучей горит поток, Окрестный лес и дальних гор вершины; В его глазах чудесные картины: Но долго ли займет его сей вид? Невольник чувств, уж он давно бежит За мотыльком, над ближними цветами 50 Мелькающим блестящими крылами. И Музы мстят неверностью мне За резвые мои в любви измены. Как часто глас невидимой Сирены Мне слышится в безмолвной тишине! Склоняю слух к пленительному звуку, И в радости накладываю руку, Чтоб голос струн с ее мне пеньем слить: Коварная мгновенно умолкает; Восторга звук на лире умирает, 60 И я готов бездушную разбить. О, сладкое, святое вдохновенье, Огонь души и сердца упоенье! Я чувствовал, я помню этот жар, Как Муза мне с улыбкой мысль внушала: Передо мной теперь одни начала, Погибнувший небесной девы дар. Поверишь ли: я часто в грусти тайной Завидую тому, кто, чуждый Муз, С беспечностью одной хранит союз, 70 И век не знал беседы их случайной. Когда младой художник посетит Развалины разрушенного града, Он плачет там: он горестного взгляда В страдании души не отвратит От славных сих разбросанных обломков, Где в каждой он возвышенной черте Находит дань небесной красоте, Или урок, священный для потомков: Так я в немом унынии сижу 80 Над мыслью, счастливо мне внушенной И в пламенном стихе изображенной; Прикованный, я на нее гляжу, Как на кусок разбитого кумира: Отброшена безжизненная лира; Не уловить исчезнувшей мечты, И не видать мне полной красоты! Доступный друг веселью и страданью! Я всё свое принес к тебе на суд, Всё, что сулил мне благотворный труд, 90 Что я вверял немому упованью; Я разделил все радости с тобой И муки все в моей суровой доле: Скажи, еще ль бороться мне с судьбой, Иль позабыть обманов сладких поле? Быть может, я вступил средь детских лет На поприще поэзии ошибкой: Как друг, скажи мне с тихою улыбкой: «Сними себя венок, ты не поэт!»