Зубатов

Генерал Зубатов, бог ему судья, не очень-таки долюбливал меня. «У вас, — говорит, бывало, — слишком голова горяча, милостивый государь, — вы диалектике, милостивый государь, предаетесь!.. служба требует дела, а не соображений, милостивый государь!.. она требует фактов, фактов и фактов!» И все этак строгим манером. И держал он меня, по случаю диалектики, в великом загоне; пройти, бывало, по улице совестно; словно и заборы-то улыбаются и шепчут тебе вслед: «Диалектик, диалектик, диалектик!» А под диалектиком разумел Семен Семеныч отчасти такого человека, который пером побаловать любит, отчасти такого, который на какой-нибудь официальный вопрос осмеливается откликнуться «не могу знать», а отчасти и такого, который не бежит сломя голову на всякий рожон, на который ему указывают. К балующим пером Семен Семеныч адресовался обыкновенно следующим образом: — Что вы мне, милостивый государь, там рассказываете? Какие вы там нашли еще препятствия? Разве вам велено вникать в препятствия? Разве вас об этом спрашивают? Я, милостивый государь, тридцать пять лет служу и, благодарение богу, никогда никаких препятствий не видал! — Помилуйте, ваше превосходительство, ведь это все равно что на камне рожь сеять... — Ну, что ж-с!.. и посеем-с!.. — Да ведь рожь-то не вырастет! — Вырастет-с! а не вырастет, так будем камень сечь-с! — А она и от этого не вырастет!.. — И опять будем сечь-с! нам до этого дела нет, что́ можно и что́ нельзя... а мы будем сечь-с! К «немогузнайкам» Семен Семеныч обращался так: — Что вы мне там доносите и два и три? вы должны сказать мне прямо или два, или три... служба не терпит этой неопределенности... — Осмелюсь доложить вашему превосходительству, что... — Знаю я это, милостивый государь, очень знаю... но ведь мне нужны не «или» ваши, а настоящая цифра, потому что я эту цифру должен в ведомости показать, и итог... да, и итог, сударь, подвесть!.. в какую же силу я ваше «или» тут сосчитаю?.. Но всего более антипатичен был для него третий сорт диалектиков. — Я вам приказал, сударь... почему вы не исполнили? — говорил он им, принимая самые суровые тоны. — Так и так, ваше превосходительство, я был на месте и убедился, что указываемый вами рожон совсем не рожон... — А разве об этом вас спрашивали? а знаете ли вы, милостивый государь, что за подобные рассуждения в военное время расстреливают? И так далее, в том же тоне и духе. Одним словом, генерал любил, чтоб чиновник смотрел у него весело, не рассуждал и тем менее противоречил, не сомневался, не провидел и на ногу был легок. И вдруг, в одно прекрасное утро, он задумался. Долго он думал и сначала, по-видимому, скорбел и вздыхал, но наконец приятная улыбка озарила уста его. — А что ж, — сказал он, — в самом деле! надо же и им дать вздохнуть... трудненько оно будет... правда... а впрочем, что за вздор — не боги же горшки обжигали! В этот же день я был приглашен к его превосходительству и удивлен следующею речью: — Вот, любезный друг, — сказал он мне ласково, — оказывается теперь, что мы с вами до сих пор спали, то есть не то чтоб совсем спали, а так, знаете, скользили по поверхности... составляли там ведомости... наблюдали, чтоб входящие и исходящие не были закапаны... Выходит, что все это было не нужно... д-да! — Д-да! — повторил я в изумлении. — Выходит, что от этого у нас и торговля не развивается... и фабрик нет... и богатство народное... тово... Я видел по его лицу, как все эти непривычные выражения мучительно зарождались в его голове и еще мучительнее сходили с языка. — Выходит, нам надо теперича заняться настоящим делом! — сказал он решительно. — Слушаю-с, ваше превосходительство! — Да; теперь это нужно... теперь вот и Европа на нас посматривает... ну, да и время совсем не то! ведь, в самом деле, как подумаешь, что значит время-то! Генерал улыбнулся и начал загонять ногою в угол валявшуюся на полу бумажку. — Вот хоть бы вчера, — продолжал он, — ведь как казалось все гладко, все прекрасно... плыли мы, можно сказать, по океану и воды даже под собой не слышали... а нынче... — Отчего же, однако, вашему превосходительству кажется, что нынче все изменилось? — Да нет! неужто ж вы этого не чувствуете? ведь пора же, пора нам наконец сбросить с себя это скифство!.. надо же и нам когда-нибудь стать в уровень с Европой... ведь этак мы того дождемся, что нас поместят в число пастушеских народов!.. И дождались бы! Глаза Семена Семеныча сверкнули гневом. — Разве ваше превосходительство получили какие-нибудь известия из Петербурга? — спросил я робко. — Нет, вы меня не понимаете! Я просто убедился, что не может это так оставаться, и потому на первый раз призывал уж нынче частного пристава Рогулю и сказал ему, чтоб он отнюдь не смел волю рукам давать... потому что ведь это, наконец, нельзя же: все в рыло да в рыло! При этих словах я вспомнил, что действительно Рогуля еще утром приезжал ко мне весь встревоженный и объявил, что его превосходительство находится в восторженном состоянии. — А что? — спросил я. — Да помилуйте, — отвечал он, — чуть свет меня поднял... я думал, что какое-нибудь упущение или пожар... скачу, и что же-с? «Я, говорит, затем тебя призвал, чтоб напомнить, чтоб ты не дрался, а действовал кротостью и собственным примером; если ж ты будешь драться, так я тебя, подлеца, самого таким образом откатаю, что ты три дня садиться не будешь»... посудите сами, ваше высокоблагородие! В ту минуту я не разобрал хорошенько этого обстоятельства и даже утешал Рогулю, что, должно быть, его превосходительству во сне что-нибудь нехорошее привиделось; но теперь... теперь я сам начинал догадываться, что тут действительно есть какой-то пунктик, который не далее как в прошедшую ночь зародился в голове его превосходительства, но к утру вырос и распространился вширь с погибельною быстротой. — Я и прежде всегда утверждал, — ораторствовал между тем его превосходительство, — что не нужно слишком натягивать струны... потому что, вы понимаете, мы, наконец, отупели с этим натягиванием. Семен Семеныч взглянул на меня, как бы вызывая на размышления; но я стоял сконфуженный и подавленный; мой нос инстинктивно нюхал в воздухе, глаза сами собой устремлялись на барометр, как бы ища опоры для объяснения этой внезапной перемены. — Так вы, пожалуйста, займитесь, — продолжал генерал, — надо нам... тово... идти рядом с веком... — Что же прикажете, ваше превосходительство? — Ну, да вы меня понимаете... я бы хотел, чтоб этак тово... новенькое что-нибудь... Знаете ли что? — прибавил он весело, как бы озаренный внезапной мыслью, — устроимте-ка здесь биржу! — То есть как же биржу? — Ну да, биржу... как в Петербурге или вот в Москве... Теперь у нас все это в младенчестве... они все сделки свои в трактире за парой чая делают... Ну, а если мы заведем биржу, торговля-то, знаете ли, как двинется вперед!.. — А если купцы на биржу не станут ходить? — Надобно, mon cher1, на первое время сделать для них обязательным, чтоб ходили... потому что иначе какие же могут быть у нас усовершенствования? — Это точно, ваше превосходительство! — Ну, так вы, стало быть, займетесь этим?.. Кстати! Анна Ивановна жалуется мне, что вас давно не видать у нас... так приходите сегодня обедать... запросто! Само собою разумеется, что я не позабыл о приглашении и ровно в три часа был в гостиной Зубатовых. Но, к величайшему моему удивлению, я нашел Анну Ивановну в столь же восторженном настроении духа, как и Семена Семеныча. В то время, как я вошел в гостиную, она вела оживленную беседу с товарищем председателя уголовной палаты Семионовичем. — Согласитесь, однако ж, со мной, что тут еще многое остается сделать, — говорила она, — мосье Щедрин! вы, я надеюсь, поддержите меня... — Но позвольте, Анна Ивановна, — вступился Семионович, — вы напрасно думаете, что я принадлежу к числу отсталых. Я полагаю, что нам следует только объясниться, и все недоразумения устранятся сами собою... — C’est inoui ce que nous avons souffert!1 — продолжала Анна Ивановна, обращаясь ко мне. — Изумительно даже, как могли мы дышать! «Кроткая Annette! что с тобой сделалось! что с тобой сделалось! — подумал я, переходя от изумления к совершенному остолбенению, — ты, которая до сих пор позволяла себе думать только о наслаждениях предстоящей минуты, ты, которая смотрела на жизнь как на ряд милых и грациозных сцен, вроде пословиц Альфреда Мюссе, ты ожесточена, ты говоришь о какой-то духоте, о каких-то прошедших страданиях... Боже!» — Вот это-то именно и есть единственный пункт, насчет которого я несколько расхожусь с вами, Анна Ивановна, — возразил между тем Семионович, — я нахожу, что страдание — самая лучшая школа жизни... Недаром великий поэт сказал: — Не знаю; быть может, я не принадлежу к числу знатоков, но, признаюсь вам, я не охотница до страдания... Мне кажется так приятно, так легко, когда меня никто не беспокоит, si l’on me laisse jouir en paix de mon existence... n’est-ce pas2, мсье Щедрин? — Нет сомнения, что жить спокойно гораздо приятнее, нежели пользоваться тревогами, — отвечал я. — Но я и не утверждаю, что страдание должно быть нормальным состоянием человека, — возразил Семионович, — я говорю только, что страдание — школа, и надеюсь, что самое это слово доказывает, что здесь идет о нем речь, как о мере временной, преходящей, о той мере, про которую говорит поэт: — Я надеюсь, что мы с честью выйдем из этой школы, — сказала Анна Ивановна, — хотя, признаюсь вам, на первый раз это будет ужасно трудно... nous sommes encore si peu habitués de jouir des bienfaits de la civilisation...3 я сегодня — Да, это так, — отвечал Семионович задумчиво, — не знаю... я как-то опасаюсь... мне все кажется... que nous n’avons pas assez de forces... que nous succomberons à la tâche, en un mot!2 — О, это опасение совершенно напрасное! puisque au fond le peuple russe est avant tout un grand peuple... C’est une justice, que l’Europe entière se plaît à lui rendre...3 — A! здравствуйте! об чем это вы так горячо тут спорите? — прервал Семен Семеныч, входя в это время в гостиную и подавая поочередно всем нам руку, чего прежде никогда с ним не случалось. — Продолжение давишнего разговора, ваше превосходительство, — отвечал я. — А! это любопытно! — Вот мсье Семионович находит, что мы недостаточно созрели, — отозвалась Анна Ивановна. — То есть для чего? — спросил генерал. Анна Ивановна затруднилась; она была вполне уверена, qu’il s’agit d’une très bonne chose4, но как называется эта chose5, не знала. А впрочем, что мудреного: может быть, так она и называется... chose! Семионович, однако ж, вывел ее из затруднения. — Мы не поняли друг друга, Анна Ивановна! — сказал он несколько обиженным тоном, — мое воспитание... мое прошедшее, наконец... все это достаточно говорит в мою пользу... Поверьте, я не принадлежу к числу отсталых! — Ну да, ну да! — сказал Семен Семеныч, — нынче уж оно и не ко времени! — Я говорю только, что наше перерождение достанется нам не без труда! — О, насчет этого я совершенно с вами согласен... я, например, придумал теперь одну штучку. Конечно, это будет очень полезно... однако и за всем тем не могу поручиться, чтоб она принялась так, как было бы желательно! — Позволено ли будет узнать, ваше превосходительство, в чем заключается ваше намерение? — спросил Семионович. — Так... я хочу... биржу здесь устроить! — отвечал генерал с тою поспешностью и вместе усилием, которыми всегда сопровождается желание высказаться как-нибудь понебрежнее. При этом он, неизвестно от каких причин, застыдился и покраснел. — Vous n’avez pas l’idée, comme ils nous trompent, ces marchands!1 — вступилась Анна Ивановна, — a тогда мы будем все на бирже покупать! — Ты мне, мамаша, на бирже новую курточку купишь! — пролепетал маленький сынок Анны Ивановны, прислушавшись к разговору. — Извините меня, Анна Ивановна, — заметил Семионович, пользуясь случаем, чтоб отмстить генеральше за предположение об его отсталости, — но мне кажется, что вы не совсем верно смотрите на значение биржи... — Ну да, ну да, — сказал генерал, снисходительно улыбаясь, — эти дамы только и думают, что о нарядах... Они даже на переворот готовы смотреть с точки зрения тряпок... ха-ха! — А впрочем, мысль Анны Ивановны об устроении такого магазина, который представлял бы все ручательства относительно добросовестности и дешевизны, тоже весьма счастливая мысль, — возразил Семионович, спеша на помощь подломившейся на льду либерализма генеральше и таким образом умеряя язвительность великодушием. — Mais... n’est-ce pas?2 — сказала Анна Ивановна, отдыхая. Известие, что готово кушать, прекратило на время разговор, но за обедом он возобновился с новою силою. И генерал и генеральша так увлекательно доказывали необходимость оставить рутину и идти новыми, неизведанными доселе путями, что даже суровый Семионович согласился, qu’au fait il у a quelque chose à faire3. Я и сам чувствовал, что в воздухе была разлита какая-то непривычная теплота, что по временам моего обоняния касались живительные ароматы, что кровь с усиленною быстротой приливала к голове и сердцу... Но не могу не сознаться, что все это происходило как будто во сне и что самые звуки говоривших кругом меня голосов ложились в мой слух как-то смутно, неопределенно. — Прежде всего надо позаботиться о торговле, — говорил генерал, — потому что торговля — это нерв... — Да... и железные дороги, — сказал Семионович, — вот где для нас предмет первой важности! пространство нас одолевает, ваше превосходительство, наша собственная карта нас давит! — Ну, с этим как-нибудь справимся, с божьей помощью! — рассудил генерал. — Однако ж... это ужасно... сколько приходится сделать! — задумчиво продолжал Семионович, внезапно всем телом вздрогнув. — Еще бы! — заметила генеральша. — Вы забыли еще о грамотности, — отозвался генерал и, обращаясь ко мне, присовокупил: — Кстати, чтоб не забыть! не худо бы нам с вами и насчет этого что-нибудь... знаете, в таком же роде... — Позвольте, однако ж, ваше превосходительство, — возразил Семионович, — мне кажется, что грамотность... я думаю, что для этого у нас еще почва недостаточно, так сказать, взрыхлена? — Да, признаюсь вам, я и сам так думал прежде... но теперь... Я скорее склоняюсь в пользу того мнения, что тут совсем никакой почвы не надобно. — Однако ж, ваше превосходительство, специалисты на основании достоверных фактов утверждают, что на пятьсот грамотеев двести непременно оказываются негодяями... как хотите, а эта пропорция... — Мамаша! я не хочу учиться... я не хочу сделаться негодяйкой! — неожиданно закричал сынок Семена Семеныча. — Полно, душечка, это о мужичка́х говорят! — утешала его Анна Ивановна. — Коли хотите, и я в душе с вами согласен, — продолжал между тем Семен Семеныч, — но... Генерал развел руками, как будто хотел сказать: Que voulez-vous que je fasse! ’ Много и еще было говорено разных умных речей, и всякий раз, когда кому-либо из собеседников приходила счастливая мысль, генерал обращался ко мне и говорил: «Кстати, чтоб не забыть! не мешает и на это обратить серьезное внимание!» Читателю, быть может, странным и невероподобным покажется, что большая часть моих героев словно во сне или в На другой день я получил от Семена Семеныча записку. Очевидно, мысль о новом характере, который должна была принять его деятельность, до такой степени жгла его, что он не мог выносить даже малейшую медленность в этом отношении. Казалось, он в одну минуту хотел облагодетельствовать всех и каждого и преисполнить край плодами цивилизации. В записке было изображено: «Виды и предположения: 1) Биржа. Правильность торговли. Огромные запросы и так далее. Развить. 2) Грамотность. Смягчение нравов. Уменьшение преступлений. Облегчение обязанностей полиции и т. д. Развить. 3) Пути сообщения, а буде можно, то и железные дороги. Сколько средним числом провозится ежегодно товаров до Н. пристани? Развить. 4) Фабрики и заводы. Польза от них. Средства к достижению сего: поощрения и награды. (Известно, что русские купцы и т. д.) Развить. Весьма обяжете, ежели все сие исполните в возможно непродолжительном времени». Прочитав эту записку, я струсил. С одной стороны, меня, конечно, соблазняла красивая сторона предприятия; с другой, я не мог не испугаться его огромности. Но напрасны были мои опасения. Генерал был так добросовестен, что счел необходимым, предварительно принятия решительных мер относительно развития торговли и промышленности, посоветоваться об этом с почетнейшими лицами торгующего сословия. Эта добросовестность испортила, однако ж, все дело. При первом намеке на возможность учреждения биржи купцы попадали в обморок, несмотря на то что все они были телосложения необыкновенно крепкого и с честью выдерживали самые побои. — Что-о? — сказал Семен Семеныч грозно, — стало быть, вы сопротивляться задумали? — Помилуйте, ваша милость, уж очень это будет для нас обидно, — отвечал один из купцов, прежде всех очнувшийся, — нельзя ли заместо биржи-то просто чем ни на есть обложить нас на общеполезное устройство? — Что-о? ты что за выскочка? и как ты смеешь за всех говорить?.. Николай Иваныч, запишите его фамилию! Между торговцами воцарилось молчание; передняя шеренга держала руки по швам. — Так вот, друзья мои, — продолжал Семен Семеныч, — вы слышали мои слова, знаете мои желания... остается, следовательно, изыскать средства к приведению их в исполнение... Конечно, некоторые из вас, как видно, еще не понимают намерений, которые клонятся единственно к вашей же пользе, но само собой разумеется, что это не должно останавливать ни меня в моих предположениях, ни вас в содействии к выполнению их. Сказав это, Семен Семеныч удалился, и долг справедливости заставляет меня сказать, что он не только не дрался в этом случае, но даже и за бороду никого не вытряс. Но дело не удалось. Купцы, оставленные на произвол судеб, без кормила и весла, объявили, что для них затея Семена Семеныча слишком обидна, чтоб они решились сами на себя руку наложить. — Ну что, как наше дело? — спросил меня генерал, когда я, после продолжительного совещания с обществом, явился к нему с отчетом. — Не соглашаются, ваше превосходительство! — Гм... Глубоко опечаленный генерал стал лицом к окну и долго безмолвствовал. По временам до слуха моего долетали звуки, несомненно доказывавшие, что его превосходительство барабанил в это время пальцами по стеклу. — Напрасно, ваше превосходительство, совещались с ними, — сказал я, сгорая желанием утешить Семена Семеныча, — эти вещи надо делать секретно от них, так чтоб они не опомнились... Семен Семеныч повернулся ко мне и с чувством пожал мне руку. — Вы правы, — сказал он взволнованным голосом. — Они, ваше превосходительство, своей пользы понимать не могут, — продолжал я, увлекаясь преданностью к особе моего начальника. — Вы правы, — повторил генерал. — Такого рода предположения всего удобнее приводить в исполнение посредством полиции, — снова начал я. — Вы правы... да, к несчастию, вы совершенно правы! — Если они не понимают своих выгод, то весьма естественно, что нужно делать им добро против их желания... — Это совершенно справедливо... но... К сожалению, я должен сказать вам, mon cher, что время нынче такое... велено все кротостью да благоразумными мерами распорядительности... Ах, друг мой, ремесло администратора становится слишком тяжело, и если бы я не любил мое отечество (Семен Семеныч махнул рукой)... давно бы пора на покой старые кости сложить!.. — Прикажете продолжать настаивать? — спросил я. — Нет, уж зачем... оставимте их в покое... пусть делают, как знают!.. Горько, Николай Иваныч! Разговор на этот раз прекратился, но не прекратилась благонамеренная деятельность Семена Семеныча. Проекты следовали за проектами, и в нашей маленькой канцелярии закипела непривычная и небывалая дотоле жизнь. Но увы! — ни проект о распространении грамотности, ни проект о путях сообщения — ничто не удавалось, несмотря на таинственность и тишину, среди которых они вырабатывались. Проекты эти похожи были на те объявления о новоизобретенных средствах против моли и клопов, которые (то есть средства) так удачно действуют на бумаге, в действительности же бессильны убить самого тощего и изможденного клопа. Семен Семеныч сделался скучен. Уныло ходил он целые дни по кабинету, заложив руки за спину и грустно покачивая Однажды утром я получил от Анны Ивановны приглашение пожаловать к ней как можно скорее. Я застал ее заплаканною и расстроенною. — Вы не знаете, какое нас постигло несчастие, — сказала она, — Simon! бедный Simon! — Что такое, Анна Ивановна? — спросил я встревоженный. — Ah, mais voyez plutôt vous-même, cher1 Николай Иваныч! С этим словом она отворила дверь в кабинет Семена Семеныча, и странное зрелище представилось глазам нашим. Семен Семеныч сидел за письменным столом и чертил на бумаге чудовищный пароход; волосы его были растрепаны, в глазах блуждал дикий огонь. Я тотчас же понял ужасную истину: нет сомнения... генерал лишился рассудка! — А! — воскликнул он, увидев меня, — ну, теперь, кажется они не отвертятся от меня... я все обдумал! — Simon! успокойся, друг мой! — убеждала Анна Ивановна. Семен Семеныч сделал рукой движение, как будто хотел отогнать докучную муху. — Я надеюсь, что начальство оценит труды мои, — сказал он с какой-то блаженной улыбкой, — скоро будет святая, и тогда... Он показал на левую сторону груди. — Это несомненно, ваше превосходительство, но в настоящее время вам больше всего нужен отдых, — заметил я. — Убедите, убедите его, Николай Иваныч! — умоляла Анна Ивановна, — Simon! тебе следует почивать! Генерал снова сделал движение рукой. — А не правда ли, что я много на свою долю потрудился? — сказал он, — вы, Николай Иваныч, видели, вы можете засвидетельствовать перед всеми, что я именно был неусыпен! Анна Ивановна всхлипывала; Семен Семеныч, глядя на нее, тоже не выдержал и залился целым потоком слез. Положение мое было весьма тяжко. — Друзья мои! — сказал генерал, рыдая, — я умираю! я умираю, потому что много трудился! Если б я меньше заботился, а больше гулял, меньше вникал и больше кушал, я остался бы жив!