Деревенская тишь

Утро. Кондратий Трифоныч Сидоров спал ночь скверно и в величайшей тоске слоняется по опустелым комнатам деревенского своего дома. Комнат целый длинный ряд, и слоняться есть где; некогда он гордился этим рядом зал, гостиных, диванных и проч. и даже называл его анфиладою, произнося « несколько в нос; теперь он относится к анфиладе иронически и, принимая гостей, говорит просто: «А вот и сараи мои!» На дворе зима и стужа; в комнатах свежо, окна слегка запушило снегом; вид из этих окон неудовлетворительный: земля покрыта белой пеленою, речка скована, людские избы занесло сугробами, деревня представляется издали какою-то безобразною кучею почерневшей соломы... бело, голо и скучно! Походит-походит Кондратий Трифоныч — и остановится. Иногда потрет себе ладонью по животу и слегка постонет, иногда подойдет к окну и побарабанит в стекло. Вон по дороге едут в одиночку сани, в санях завалился мужик; проезжает мимо барского дома и шапки не ломает. «Ладно!» — думает Кондратий Трифоныч. И опять начинает ходить по своим сараям, и опять остановится. Посмотрит на сапоги, просторно ли они сидят на ноге, вытянет ногу, чтоб удостовериться, крепко ли штрипки пришиты и не морщат ли брюки. — Ванька! квасу! — кричит Кондратий Трифоныч. Ванька бежит из лакейской и подает на подносе стакан с пенящимся квасом. Но Кондратию Трифонычу кажется, что он не подает, а сует. — Что ты суешь? что ты мне суешь? — вскидывается он на Ваньку. — Ничего я не сую! — отвечает Ванька. «Ладно!» — думает Кондратий Трифоныч. И опять начинается ходьба. Кондратий Трифоныч останавливается перед стенными часами и пристально смотрит на циферблат; посредине циферблата крупными буквами изображено: London, a внизу более мелким шрифтом: Nossoff à Moscou. Все это он сто раз видел, над всем этим сто раз острил, но он все-таки смотрит, как будто хочет выжать из надписи какую-то новую, неслыханную еще остроту. Часы стучат мерно и однообразно: тик-так, тик-так; Кондратий Трифоныч вторит им: «тикё-такё, тикё-такё», притопывая в такт ногою. Наконец и это прискучивает; он снова подходит к окну и начинает вглядываться в деревню. Оттуда не слышно ни единого звука; только серые дымки вьются над хижинами добрых поселян. Кондратию Трифонычу, неизвестно с чего, приходит на мысль слово «антагонизм», и он начинает петь: «Антагонизм! антагонизм!», выговаривая букву и в нос. Все это заканчивается свистом, на который опять вбегает Ванька. — Ты что на меня глаза вытаращил? — напускается на него Кондратий Трифоныч. — Ничего я не вытаращил! — отвечает Ванька. — Ладно! — говорит Кондратий Трифоныч, — пошел, позови Агашку! Через минуту является Ванька и докладывает, что Агашка не идет. — Почему ж она не идет? — Говорит: не пойду! — Только и говорит? — Только и говорит! — Ладно! В голове Кондратия Трифоныча зреет мысль: он решается все терпеть, все выносить до приезда станового. Поэтому, хотя внутри у него и кипит, но он этого не выражает; он даже никому не возражает, а только думает про себя: «Ладно!» — и помалчивает... до приезда станового. Не дальше как вчера на ночь Ванька снимал с него сапоги и вдруг ни с того ни с сего прыснул. — Ты чему, шельма, смеешься? — полюбопытствовал Кондратий Трифоныч. — Ничего я не смеюсь! — отвечал Ванька. — Этакая бестия! смеется, да тут же в глаза еще запирается! — Чего мне запираться? кабы смеялся, так бы и сказал, что смеялся! — упорствовал Ванька. — Ладно! С этих пор в нем засела мысль, с этих пор он решился — Услуга-парень! — замечает староста. — Гм... да... услуга! — бормочет Кондратий Трифоныч и обдумывает какой-то план. Он считает обиды, понесенные им от Ваньки, и думает, как бы таким образом его уличить, чтоб и отвертеться было нельзя. Намеднись, например, Ванька, подавая барину чаю, скорчил рожу; если бы можно было устроить, чтоб эта рожа так и застыла до приезда станового, тогда было бы неоспоримо, что Ванька грубил. В другой раз на вопрос барина, какова на дворе погода, Ванька отвечал: «Сиверко-с», — но отвечал это таким тоном, что если бы можно было, чтоб тон этот застыл в воздухе до приезда станового, то, конечно, никто бы не усумнился, что Ванька грубил. И еще раз, когда барин однажды делал Ваньке реприманд по поводу нерачительно вычищенных сапогов, то Ванька, ничего не отвечая, отставил ногу, если бы можно было, чтоб он так и застыл в этой позе до приезда станового, тогда, разумеется... — Нет, хитер бестия! ничего с ним не поделаешь! — восклицает Кондратий Трифоныч и ходит, и ходит по своим сараям, ходит до того, что и пол-то словно жалуется и стонет под ногами его: да сядь же ты, ради Христа! Он уже давно заметил, что между ним и Ванькой поселилась какая-то холодность, какая-то натянутость отношений. Услышавши, что об этом предмете весьма подробно объясняется в книжке, называемой «Русский вестник», он съездил к соседу, взял у него книжку и узнал, что подобная натянутость отношений называется сословным антагонизмом. — Ну, а дальше что? — допрашивал Кондратий Трифоныч, но книжка говорила только, что об этом предмете подробнее объясняется в другой такой же книжке. — Оно конечно, — рассуждал по этому поводу Кондратий Трифоныч, — оно конечно... Ванька сапоги чистит, а я их надеваю, Ванька печки топит, а я около них греюсь... ну да, это оно! И с тех пор слово «антагонизм» до такой степени врезалось в его память, что он не только положил его на музыку, но даже употребляет для выражения всякого рода чувств и мыслей. И ходит Кондратий Трифоныч по своим опустелым сараям, Но вот мысли его от усиленной работы начинают мешаться. Перед глазами его от беспрерывного коловратного движения показываются зеленые крути; белая колокольня, стоящая перед барским домом, начинает словно подплясывать; дворовая баба, проходящая по двору, словно не идет, а на одном месте пошатывается, и что-то у ней под фартуком, что-то у ней под фартуком... — Есть, что ли, мне хочется? — спрашивает сам себя Кондратий Трифоныч и с злобою замечает, что часовая стрелка показывает только десять. — А ведь у ней под фартуком что-то есть, — продолжает он, но не дает своим предположениям дальнейшего развития, а только прибавляет: — Ладно! Надоело ходить, надоело мыслить... Кондратий Трифоныч садится на диван и примечает, что пыль со стола не сметена. В былое время, то есть до «антагонизма», он вскипел бы при виде такого беспорядка, он кликнул бы Ваньку и тут же задал бы ему трепку. Теперь этот беспорядок приносит ему более удовольствия, нежели огорчения, ибо он видит в нем улику. — Ванька! — кричит Кондратий Трифоныч, и в голосе его слышится уже торжество победы, — это что? — Стол-с, — отвечает Ванька с самым невозмутимым хладнокровием. — А на столе что? — Пыль-с. — Ну? Ванька молчит. — Ладно! — говорит Кондратий Трифоныч и через минуту имеет удовольствие слышать, как Ванька хихикает с кем-то в передней. Кондратий Трифоныч снова предается мечтаниям. Он мечтает о том, как было бы хорошо, если бы он был живописцем; тогда он срисовал бы нахальную Ванькину рожу в тот момент, когда он отвечает: «Пыль-с», — и представил бы эту картинку становому. Но с другой стороны, где же ручательство, что становой не примет этой картинки за вымышленное произведение собственной его, Кондратия Трифоныча, фантазии? где свидетели, которые подтверждали бы, что Ванька, отвечая: «Пыль-с», имел именно такое, а не иное выражение лица? — О, черт побери! Эти приказные вечно с своими канцелярскими закавычками! — восклицает Кондратий Трифоныч и начинает выискивать мечтаний более практических. Он мечтает о том, как было бы хорошо, если бы становой вдруг в эту самую минуту вырос из земли, так чтоб Ванька не опомнился и никак не успел стереть пыль со стола. Представляет он себе изумленную, ополоумевшую морду Ваньки и невольно и сладко хихикает. — «Пыль-с», — дразнит он Ваньку, почти подплясывая на месте. — Это что? — грозно спрашивает Ваньку воображаемый становой. — «Пыль-с», — опять дразнится Кондратий Трифоныч и опять подплясывает на месте. Становой наконец убеждается; он приказывает срубить целую березу и вручает ее десятским. Ваньку уводят... На другое утро Ванька является шелковый; целый день все что-то чистит и стирает, целый день метет пол и оправляет баринову Но, с другой стороны (о, черт возьми!), где же ручательство, что становой именно велит березу срубить? Где ручательство, что он не ответит Кондратью Трифонычу, что он и сам мог бы стереть пыль со стола? — О, черт побери! эти приказные вечно с своими канцелярскими закавычками! — восклицает Кондратий Трифоныч и начинает выискивать мечтаний еше более практических. Он мечтает, что никаких закавычек больше нет, что он призывает станового (который нарочно тут и стоит, чтоб закавычек не было) и говорит ему: «Ванька мне мину сделал!» — Сейчас-с, — говорит становой и летит во весь дух распорядиться. Потом он опять призывает станового и говорит ему: «Ванька пыли со стола не стер!» — Сейчас-с, — говорит становой и летит распорядиться. Но вот и опять мысли мешаются, опять образуются зеленые круги, опять подплясывает белая длинная колокольня. Надоело сидеть, надоело мыслить... — Черт знает, есть, что ли, мне хочется? — опять спрашивает себя Кондратий Трифоныч и с тоскою взглядывает на часы. Тоска обращается в ненависть, потому что часовая стрелка показывает половину одиннадцатого. — За попом, что ли, спосылать? — рассуждает сам с собой Кондратий Трифоныч и тут же решает, что спосылать необходимо. Кондратий Трифоныч малый не злой и даже покладистый для своих домочадцев, но с некоторого времени нрав у него странным образом переменился. Ванька, с свойственною ему легкомысленностью, отзывался об этой перемене, что Кондратий Трифоныч спятил; ключница Мавра выражалась скромнее и говорила, что барин задумывается, что на него находит. Как бы то ни было, но перемена существовала и произошла едва ли не в ту самую минуту, как он прочитал, что есть на свете какой-то сословный антагонизм. С тех самых пор он вообразил себе, что он — одна сторона, а Ванька — другая сторона и что они должны бороться. Ванька представлял собою интересы всех чистящих сапоги и топящих печки, Кондратий Трифоныч — интересы всех носящих сапоги и греющихся около истопленных печей. Ясно, что стороны эти не могут понимать друг друга и что из этого должен произойти антагонизм. И вот он борется утром, борется за обедом, борется до поздней ночи. Но Ванька не понимает, что такое антагонизм, и, очевидно, уклоняется от борьбы. Он исправляет свои обязанности — Что за чудо! — кричит он во сне и как оглашенный вскакивает с одра своего. «Ишь ведь, каналья, даже во сне не оставляет в покое!» — думает в это время Кондратий Трифоныч, пробужденный неестественным криком Ваньки. И таким образом проходят дни за днями. Выигрывает от этого положительно один Кондратий Трифоныч, потому что такое препровождение времени, по крайней мере, наполняет пустые дни его. С тех пор как завелось «превосходство вольнонаемного труда над обязательным», с тех пор как, с другой стороны, опекунский совет закрыл гостеприимные свои двери, глуповские веси уныли и запустели. Заниматься решительно нечем, да и не для чего: все равно ничего не выйдет. Говорят, будто это оттого происходит, что кредиту нет и что Сидорычам подняться нечем; может быть, жалоба эта и справедлива, однако до Сидорычей ни в каком случае относиться не может. Недостаток кредита не губит, а спасает их, потому что, будь у них деньги, они накупили бы себе собак, а не то чтоб что-нибудь для души полезное сделать. А то еще подниматься! Повторяю: веси приуныли и запустели; в весях делать нечего, потому что все равно ничего не выйдет. То, что оживляло их в бывалые времена, как-то: взаимные банкеты и угощения, а также распоряжения на конюшне, то в настоящее время не может уже иметь места: первые — по причине недостатка кредита, вторые — потому что не дозволены. Каким же образом убить, как издержать распроклятые дни свои? Поневоле ухватишься за антагонизм, хотя, в сущности, никакого антагонизма нет и не бывало, а было и есть одно: «Вы наши кормильцы, а мы ваши дети!» Вот и Кондратий Трифоныч ухватился за антагонизм, и хотя он не сознается в этом, но все-таки жизнь его с тех пор потекла как-то полнее. По крайней мере, теперь Но вот и батюшка пришел; Кондратий Трифоныч слышит, как он сморкается и откашливается в передней, и в нетерпении ворчит: — О, чтоб!.. сморкаться еще выдумал!.. Батюшка — человек маленький, рыхленький; лицо имеет благостное, но вместе с тем и угрожающее, как будто оно говорит: «А вот погоди! скажу я тебе ужо проповедь!» Ходит батюшка, словно лебедь плывет, рукой действует размашисто, говорит размазисто. Нос у него, вследствие внезапного перехода со стужи в тепло, влажен, на усах висят ледяные сосульки. — Скука, отче! — говорит Кондратий Трифоныч после взаимных приветствий. — Можно молитвою развлечься! — отвечает батюшка, и при этом лицо его осклабляется. — Ну вас! Молчат. — Сидел-сидел, молчал-молчал, — начинает Конратий Трифоныч, — инда дурость взяла! черт знает чего не передумал! хоть бы ты, что ли, отче, паству-то вразумил! — Разве предосудительное что заметить изволили? — отвечает батюшка, и лицо его выражает жалость, смешанную с испугом. — Да что! грубят себе поголовно, да и шабаш! — Непохвально! — Просто житья от хамов нет! — В ком же вы наиболее такое настроение замечать изволили, Кондратий Трифоныч? — Во всех! От мала до велика — все грубят! Да как еще грубить-то выучились! Ни слова тебе не говорит — а грубит! служит тебе, каналья, стакан воды подает — а грубит! Батюшка тоскливо помотал головой и крякнул. — И во многих такое настроение замечаете? — брякнул он, позабыв, что повторяет свой прежний вопрос. — Да говорят же тебе: во всех! во всех! Ну, слышишь ли ты: во всех! во всех! Батюшка слегка привскакнул и откинулся назад, как будто обжегся. Опять молчат. — Что ж это за скука такая! — начинает Кондратий Трифоныч, — закуску, что ли, велеть подать? — Во благовремении и пища невредительна бывает. — А не во благовремении как? Батюшка опять привскакивает и откидывается назад. — Ну, и сиди не евши: зачем пустяки говоришь! Молчат. — Не люблю я, когда ты пустяки мелешь! Молчат. — И кого ты этими пустяками удивить хочешь? Батюшка краснеет, Кондратий Трифоныч тяжко вздыхает и произносит: — Ох, скука-то, скука-то какая! — Время неблагопотребное, — рискует батюшка, но тут же обнаруживает беспокойство, потому что Кондратий Трифоныч смотрит на него сурово. — И откуда ты этаким глупым словам выучился! говорил бы просто: непотребное время! И не надоело тебе язык-то ломать! — строго говорит Кондратий Трифоныч. Опять водворяется молчание, изредка прерываемое глубокими вздохами Кондратия Трифоныча. Батюшка вынимает платок из кармана и начинает вытирать им между пальцев. — Что это я все вздыхаю! что это я все вздыхаю! — произносит Кондратий Трифоныч. — О гресех... — начал было батюшка, но не окончил, а только пискнул. — Тьфу ты! Молчат. — А ты слышал, что Скуракин на днях такого же вот, как ты, попа высек? — спрашивает внезапно Кондратий Трифоныч. — Сс... стало быть, следствие наряжено? — Да, брат, тоже вот все говорил: «о гресех» да «благоутробно» — ну, и высек! Всю эту историю Кондратий Трифоныч сейчас только что выдумал, и никакого попа Скуракин не сек. Но ему так понравилась его выдумка, что он даже повеселел. — Да, брат, права наши еще не кончились! Вот вздумал высечь — и высек! Ищи на нем! — Однако, позвольте, Кондратий Трифоныч, осмеливаюсь я думать, что господин Скуракин поступил не по закону! — Ну! по какому там еще закону! Известно, секут не по закону, а по обычаю! — Позвольте, Кондратий Трифоныч! я все-таки осмеливаюсь полагать, что господин Скуракин не имел никакого права! — Высек — и все тут! — Высечь недолго-с... — Ну да... и долго, и не долго... а высек! Батюшка крякнул; он видимо был обижен. Что ж это такое, в самом деле? И с какой стати Кондратий Трифоныч завел такую пустую материю? и не заключают ли слова его фигуры иносказания? — Стало быть, этак всех высечь можно? — произнес он с видимым волнением. — Всех! — Стало быть, и... — Батюшка не договорил. — Стало быть, и... Батюшка обиделся окончательно. Мало-помалу он так разревновался, что даже встал и начал прощаться. — Уж я, Кондратий Трифоныч, лучше в другой раз приду, когда улучится более благоприятная минута, — сказал он. — Ну, да постой! куда ты! это ведь я пошутил! — Неблагообразно шутить изволите! — Фу, черт! опять ты с своим благоутробием! да говорят тебе: пошутил! — Нет, Кондратий Трифоныч! — Слышь, говорят: пошутил! — Нет-с, Кондратий Трифоныч! — Ну, и ступай! ну, и пропадай! Только ты у меня смотри: ни всенощных, ни молебнов... ни-ни! — И не надо-с! собственную же свою душу не соблюдете! Батюшка ушел, в передней опять послышалось откашливание и сморкание; Кондратий Трифоныч опять почувствовал прилив тоски. — Эй! воротить его! — крикнул он. Ванька побежал, но воротился с ответом, что батюшка не идет. — Сказать ему, что я умираю! Батюшка воротился, но стал у самой двери. — Что вам, сударь, угодно? — спросил он с достоинством. — Да садись же ты! — Нет-с, и дома посижу! — Ну, да полно! благопрости ты меня! поблагобеседуй ты со мной! Ну, видишь? Батюшка колебался. — А не то, давай почавкаем что-нибудь! А если и это не нравится, так поблаготрапезуем! Батюшка плавными шагами приблизился к стулу и сел. Но он все-таки еще не совсем оправился, потому что опять вынул из кармана платок и начал вытирать им между пальцев. Приносят водку; Кондратий Трифоныч наливает рюмку и подносит батюшке; но в ту минуту, когда батюшка уж почти — Я думаю на будущий год молотилку выписать! — говорит Кондратий Трифоныч, а сам в то же время думает: «Кукиш с маслом! на какие-то деньги ты выпишешь!» — Это полезно, — отвечает батюшка, — и крестьяне от вас позаняться могут. — Я и сеноворошилку куплю, — упорствует Кондратий Трифоныч, — да вот еще сеялка такая есть... — Сс... — произносит батюшка. Молчат. Выпили по другой. — У меня имение хорошее! — говорит Кондратий Трифоныч. Батюшка, неизвестно с чего, вдруг распростирает руки, как будто хочет обнять необъятное. — Ну да! Это надо сказать правду, что хорошее! нужно только руки приложить! — продолжает Кондратий Трифоныч, — вот я с будущего года молоко в Москву возить стану! — Экипажцы, стало быть, такие сделаете? — Ну да! Положим, например, что корова дает... ну, хоть ведро в день! Батюшка крякает и откидывается назад. — Ну да... ну, хоть ведро в день! положим, хоть по восьми гривен за ведро... сколько это будет? Кондратий Трифоныч задумывается и в рассеянности выпивает третью рюмку. Батюшка съедает грибок. — Одного торфу сколько у меня! — вдруг восклицает Кондратий Трифоныч. — Стало быть, торфом торговать будете? — спрашивает батюшка и, приложив руку к сердцу (дабы не распахнулась ряска), крадется к столу, чтоб отрезать кусочек ветчинки. — Всем буду торговать! и молоком буду торговать! и торф буду продавать! и ягоды в Москву буду возить! Нонче, брат, глядеть-то нечего! нонче, брат, дворянскую-то спесь надо побоку! — Сс... — удивляется батюшка, — стало быть, изволите находить, что непредосудительно? Вместо ответа Кондратий Трифоныч выпивает четвертую и в то же время указывает на графин батюшке, который немедленно следует его примеру. — А позвольте узнать, — спрашивает батюшка, — как же теперь купцы, мещане... стало быть, им возбранено будет торговать? — А мне что за дело! — Стало быть, этого уж не будет, чтоб всякому, то есть, званию предел был положен? — Не будет! а что? — Ничего-с; конечно, по Писанию, оно не то чтоб... потому, есть купующие, есть и куплю деющие, есть возделывающие землю, есть и поядающие... — Ну, так что ж? — Ничего-с... я к примеру-с... — И кого только ты этими глупостями удивить хочешь! Молчат. — А то вот еще искусственным разведением рыб заняться можно! — вдруг изобретает Кондратий Трифоныч. — Сс... стало быть, всякую рыбицу у себя завести можно? — Всякую! — Сс... подумаешь, какую, однако, власть над собой человек взял! — Да, брат, власть! — Только тверди и звезд небесных еще соделать не может! — А рыбу может всякую! — И небезвыгодно? — Какое, к черту, безвыгодно! ты пойми, сколько в Москве стерлядь-то стоит! — Что ж, это дело хорошее! может, и крестьяне около вас позаймутся. Молчат. Кондратий Трифоныч слегка зевает. — Я нонче все буду сам! лес рубить буду сам! молоко в Москву возить — сам! торф продавать — сам! — говорит он, приходя внезапно в восторг. — Доброе, сударь, дело! — отвечает батюшка. — Нонче, брат, не то, что прежде! нет, брат, шалишь! нонче везде все сам: и посмотри сам, и свесь сам, и съезди везде сам, и опять посмотри, и опять свесь! Кондратий Трифоныч, говоря это, суетится и тыкает руками, как будто он в самую эту минуту и смотрит, и весит, и куда-то едет. — Это точно; и предки наши говаривали: «Свой глазок-смотрок!» — Предки-то наши только говаривали, а сами одну навозницу соблюдали! Батюшка снисходительно улыбается. Водворяется молчание. — Хорошо бы машину какую-нибудь выдумать! — говорит Кондратий Трифоныч. — Про какую такую машину говорить изволите? — Ну, да какую-нибудь... чтоб и жала, и косила, и лес бы рубила, и масло бы пахтала... и везде бы один привод действовал! — Слышно, англичане много всяких машин выдумывают! — Сидел бы я себе дома, да делал бы, да делал бы машины, а потом в Москву продавать возил бы. — Вот бог англичанам на этот счет большую остроту ума дал! — настаивает батюшка. — А нашим не дал! — Зато наш народ благочестием и благоугодною к церкви преданностью одарил! — Ну, и опять тебе говорю: кого ты своими благоглупостями благоудивить хочешь? Батюшка окончательно конфузится и закусывает губы. Напротив того, Кондратий Трифоныч воспламеняется и постепенно входит в хозяйственный азарт. Он объясняет, что можно налима с лещом совокупить и что из этого должна произойти рыба, у которой будут печенки и молоки налимьи, а тёшка лещиная; он объясняет, что примеры подобного совокупления случались и в природе: стерлядь совокупилась с осетром, и вышла рыба шип, которую он ел на обеде у губернатора. — Не у теперешнего, — прибавляет он, — теперь у нас какой-то гордишка, аристократишко какой-то, а вот у прежнего, у генерала Слабомыслова! Он объясняет батюшке, какую он машину выпишет: и дрова таскать будет, и пахать будет, и воду носить будет, и топить ее будет не дровами, а землей, — все землей! — Работников, брат, мне с этой машиной совсем не надо! — прибавляет он. Он объясняет, каких он коров из Англии выпишет: костей у них совсем нет, а все одно мясо да молоко, все молоко, все молоко! Он объясняет, наконец, что выстроит новую колокольню, такую колокольню: один этаж каменный, другой деревянный, потом опять каменный и опять деревянный. — Жертва богу угодная! — замечает батюшка, — жертва, сударь, все равно что кадило благовонное! — А ты думал как? — Впрочем, колокольня у нас еще постоит... вот насчет трапезы, Кондратий Трифоныч! — Уж ты молчи! я все сделаю! и колокольню сломаю! и трапезу сломаю! я все сломаю! — объясняет Кондратий Трифоныч. И, разговаривая таким манером, выпивает рюмку за рюмкой, рюмку за рюмкой! Батюшка, в свою очередь, выпивает; и вследствие этого беспрестанно поправляет пальцами глаза, как будто хочет их разодрать, чтоб лучше видеть. В то же время он радуется, что в одно утро приобрел столько разнообразных сведений. — Это вы благополезное дело затеяли, Кондратий Трифоныч! — говорит он. — Тьфу ты! Наконец, изолгавшись вконец и, вероятно, найдя, что машины все до одной изобретены, коровы все выписаны, Кондратий Трифоныч впадает в истощение. Часы бьют два. — Обедать! — кричит Кондратий Трифоныч, — ты со мной, что ли, отче? — Уж очень занятно вы рассказываете, Кондратий Трифоныч! послушал бы и еще-с. — Ну, а коли послушал бы, так оставайся! Подают обедать; но гений хозяйственной распорядительности уже отлетел от Кондратья Трифоныча. Он не то чтоб спит, но слегка совеет и только изредка подмигивает батюшке на Ваньку (дескать, посмотри, как сует!), который, в свою очередь, не стесняясь присутствием этого последнего, показывает барину сзади язык. Таким образом, антагонизм, о котором так много говорит Кондратий Трифоныч, представляется батюшке в лицах на самом действии. — Ты для чего же рыжиков к жаркому не подал? — неверным, несколько путающимся языком допрашивает Ваньку Кондратий Трифоныч. — А для того и не подал, что огурцы есть, — тоже путающимся языком отвечает Ванька. — Ишь ты! дразнится, шельма! — замечает Кондратий Трифоныч и подмигивает батюшке, как бы приглашая его быть свидетелем Ванькиной грубости. Наконец и сумерки упали. Батюшка давно ушел; Кондратий Трифоныч спит и даже во сне ничего не видит. Как повалился он на постель, так ему голову словно заложило чем. В передней вторит ему Ванька. В шесть часов Кондратий Трифоныч уж шагает по своим сараям и просит квасу. В средней комнате уныло мерцает стеариновая свеча, прочие комнаты окутаны мраком. Кондратий Трифоныч шагает и думает: что бы ему сделать такое, чтобы... — Чтобы что́? — спрашивает его внутренний голос. — Господи! какая тоска! — восклицает Кондратий Трифоныч, не разрешая вопроса. И опять ходит, и все о чем-то думает, все чего-то ждет. Думает о том, что завтра, быть может, будет снег, а быть может, будет и вьюга; ждет, что к николину дню будут морозы. — О, черт побери! — восклицает он. И опять ходит, и опять ждет — скоро ли чай подадут?.. — Ванька! да пошли ты, разбойник, Агашку ко мне! — кричит он отчаянным голосом. Агашка на этот раз является. Это девушка кругленькая, полненькая, белокуренькая, с измятым, но весьма приятным личиком. — Что вы, Агашенька, ко мне не ходите? — спрашивает ее Кондратий Трифоныч, семеня кругом нее ножками, как делают влюбленные петухи. — Вы разве спрашивали меня? — отзывается Агашенька, повертываясь на своей оси по тому же направлению, по какому ходит Кондратий Трифоныч. — Я за вами десять раз Ваньку посылал-с! — Ванька ни разу мне не говорил! — Этакой скот, подлец! А отчего же вы сами никогда ко мне не зайдете-с? Агашенька не отвечает; она слегка зарделась. — Ну-с, Агашенька-с? — Я, Кондратий Трифоныч, я-с... — начинает Агашенька и никак не может кончить. — Ну-с, что же вы-с? — Я-с... позвольте мне, Кондратий Трифоныч, замуж идти-с! — скороговоркой произносит Агашенька и умолкает, словно сама испугалась слов своих. А щечки у нее так и пылают, так и рдеют от стыда и испуга! Кондратий Трифоныч озадачен; он думает, как ему поступить, и, разумеется, как все люди, которых самолюбие неожиданно уязвлено, на первых порах надумывает глупейшую штуку. Он как-то надувается и устроивает оскорбленную мину; он поднимает плечи и, отступя несколько шагов назад, указывает Агаше руками на двери. — Скатертью дорога-с! — говорит он, — ну, так что же-с! и с богом-с! — Душенька, Кондратий Трифоныч! ей-богу, я не могу! — говорит Агашенька и в то же время стыдится и рдеет, едва выговаривая от волнения слова. — А коли не можете, так и с богом! — отвечает Кондратий Трифоныч, по-прежнему глупым образом уставляя руки по направлению к двери. Агашенька закрывает лицо платком и быстро выбегает. Кондратий Трифоныч остается один и опять принимается за ходьбу. Но он чувствует, что у него начинает щемить сердце, он чувствует, что к глазам что-то подступает. — Ладно! это ладно! — говорит он самому себе. — Что́ «ладно»-то? — спрашивает внутренний голос. «Ну, черт с нею! — думает он, — поеду в Москву и найду себе... а ведь она, чай, за повара?» И опять начинает сосать сердце, и опять начинает что-то подступать к глазам. — Ваня! позови Агашу! — говорит он словно изменившимся голосом, просовывая голову в переднюю. Через минуту Ванька возвращается и докладывает, что Агашка не идет. — Да ты поди, ты скажи ей, что я... так. Ванька скрывается. — Вы меня спрашивали, Кондратий Трифоныч? — раздается в темноте знакомый голос. — Вы за кого же замуж выходите, Агашенька-с? — спрашивает Кондратий Трифоныч. — Я-с... за повара... за Степана-с! — Гм... за Степана! а в девушках оставаться не хотите? — Уж позвольте, Кондратий Трифоныч! — Ну бог с вами! кто же у вас посаженым отцом будет? Агашенька перебирает пальцами концы большого платка, который накинут у ней на шею. — Хочешь, я посаженым отцом буду? — Ах, нет!.. нет... уж оставьте это, Кондратий Трифоныч! — Что ж, и в посаженые-то уж взять не хотите? Агашенька, видимо, тяготится разговором; она переминается с ноги на ногу; ей хочется уйти. Кондратию Трифонычу кажется, что она неблагодарная. — Ну, с богом! что ж... если я... если я... ну, и с богом! Кондратий Трифоныч давится и, чтоб скрыть охватившее его волнение, кашляет; но в ту минуту, когда он поднимает голову, Агаши уж нет... — Хоть жить-то у меня останетесь ли? — кричит он вслед и, не получивши ответа, ворчит: — Ишь! даже ответа не дает! а ведь я два года еще право имею... ладно! Между тем на дворе разыгрывается вьюга; она несет снопы снега с реки и укладывает их буграми и грядками около барского дома; она наполняет воздух какою-то сумятицей и застилает огоньки, которые светятся в людских избах и в тихую погоду бывают видны из господского дома; она визжит и воет; она стучится в стены и в окна, словно просится со стужи в тепло. — Нет тебе ни правой, ни левой, нет тебе ни правой, ни левой! — слышится Кондратью Трифонычу в этом заунывном голошении вьюги. Делать решительно нечего; что было дела — все переделал, что было мыслей — все передумал. Часы тоскливо стучат: тик-так, тик-так, и Кондратий Трифоныч чувствует, как взмахи маятника, один за другим, уносят его надежды. Он чувствует, что с каждой минутой все больше и больше дряхлеет, что дерево жизни подточено, что листья один за одним все падают, все падают... — Что ж это он чаю, подлец, не дает! — вскрикивает он, как уязвленный, удостоверившись, что часовая стрелка стоит на половине осьмого. — Ванька! чаю, чаю-то что ж не даешь? Не стою я, что ли? Ванька хочет уйти. — Нет, ты мне говори: не стою, что ли, я чаю, что ты меня до сих пор моришь? — Я думал, что не надо! — огрызается Ванька. — Ты думал! он думал! милости просим! он думал! а ты знаешь ли, как вашего брата за думанье-то! он думал!.. ты! ты!.. ах ты! Ну, ступай... ладно! Кондратий Трифоныч опять пересчитывает свои обиды: тогда-то пыли не стер, тогда-то рожу состроил, тогда-то прыснул в самое лицо барину, тогда-то без чаю намеревался оставить. — Агашку взбаламутил, — говорит он, инстинктивно склоняя голову набок, как будто сообщает это по секрету становому на ухо. Но вот и чай выпит; Кондратий Трифоныч берет засаленные карты и начинает раскладывать гранпасьянс. Он гадает, уродится ли у него рожь сам-десят — не выходит; он гадает, останется ли Агаша жить у него — не выходит; он гадает, избавится ли его имение от продажи с публичного торга — не выходит. — Нет тебе ни правой, ни левой, нет тебе ни правой, ни левой! — злится на дворе вьюга. Кондратий Трифоныч спит; в комнате жарко и душно; он разметался; одна рука свесилась с кровати, другая легла на левую сторону груди, как будто хочет сдержать учащенное биение сердца. Он видит во сне, что последовало какое-то новое распоряжение. В чем заключается это распоряжение, сон не объясняет, но самое слово «распоряжение» уже вызывает капли холодного пота на лицо Кондратия Трифоныча. Он стонет и захлебывается. Поутру, часов в восемь, чуть брезжится, а уж его будит Ванька. — Что такое? что такое? — спрашивает он, глядя на Ваньку мутными глазами. — Становой приехал! — А!.. ллладно! — произносит Кондратий Трифоныч, и лицо его принимает ироническое выражение, которое очень не нравится Ваньке. — Именье описывать приехал-с! — говорит Ванька в самый упор, как бы желая сразу окатить Кондратия Трифоныча холодной водой. Занавес опускается.