«Дневник провинциала в Петербурге»

I Я в Петербурге. Зачем я в Петербурге? по какому случаю? — этого вопроса, по врожденной провинциалам неосмотрительности, я ни разу не задал себе, покидая наш постылый губернский город. Мы, провинциалы, устремляемся в Петербург как-то инстинктивно. Сидим-сидим — и вдруг тронемся. Губернатор сидит и вдруг надумается: толкнусь, мол, нет ли чего подходящего! Прокурор сидит — и тоже надумается: толкнусь-ка, нет ли чего подходящего! Партикулярный человек сидит — и вдруг, словно озаренный, начинает укладываться... «Вы в Петербург едете?» — «В Петербург!» — этим все сказано. Как будто Петербург сам собою, одним своим именем, своими улицами, туманом и слякотью должен что-то разрешить, на что-то пролить свет. Что́ разрешить? на что пролить свет? — этого ни один провинциал никогда не пробует себе уяснить, а просто-напросто, с бессознательною уверенностью твердит себе: вот ужо́, съезжу в Петербург, и тогда... Что тогда? Как бы то ни было, вопрос: зачем я еду в Петербург? возник для меня совершенно неожиданно, возник спустя несколько минут после того, как я уселся в вагоне Николаевской железной дороги. В этом вагоне сидела губерния, сидело все то, от чего я бежал, от лицезрения чего стремился отдохнуть. Тут были: и Петр Иваныч, и Тертий Семеныч, и сам представитель «высшего в империи сословия», Александр Прокофьич (он же «Прокоп Ляпунов») с супругой, на лице которой читается только одна мысль: «Alexandre! y тебя опять галстух набок съехал!» Это была ужаснейшая для меня минута. Все они были налицо с своими жирными затылками, с своими Разумеется, обрадовались. Но в этих приветственных возгласах мне слышалось что-то обидное. Как будто, приветствуя меня, они в один голос говорили: а вот и еще нашего стада скотина пришла! Не потому ли эта встреча до такой степени уязвила меня, что я никогда так отчетливо, как в эту минуту, не сознавал, что ведь я и сам такой же шлющийся и не знающий, куда приткнуть голову, человек, как и они? Кайданов удостоверяет, что древние авгуры не могли удерживаться от смеха, встречаясь друг с другом. Быть может, на первых порах, оно так и было; но впоследствии, когда интерес новизны исчез, эти встречи должны были возбуждать не смех, а взаимное озлобление. Скажите, можно ли без злобы ежеминутно встречаться с человеком, которого видишь насквозь, со всем его нутром! Помилуйте! да от этого человека за тридевять земель бежать надобно, а не то что улыбаться ему! Легко сказать, бежать! Вы бежите — а он за вами! Он, этот земский авгур, населяет теперь все вагоны, все гостиницы! Он ораторствует в клубах и ресторанах! он проникает в педагогические, экономические, сельскохозяйственные и иные собрания и даже защищает там какие-то рефераты. Он желанный гость у Елисеева, Эрбера и Одинцова, он смотрит Патти, Паску, Лукку, Шнейдер. Словом, он везде. Это какой-то неугомонный дух, от вездесущия которого не упастись нигде... По обыкновению, как только разместились в вагонах, так тотчас же начался обмен мыслей. — В Петербург? — спрашивает Прокоп Петра Иваныча. — В Петербург. — Зачем, смею спросить? — Да так... насчет концессии одной... А вы? — Я, признаться, тоже... от земства... А вы, Тертий Семеныч? — Да я... как бы вам сказать... ведь и я тоже насчет концессии! Наконец вопрос обращается и ко мне: — В Петербург-с? Тут-то вот именно и представился мне вопрос: зачем я, в самом деле, еду в Петербург? и каким образом сделалось, что я, убегая из губернии и находясь несомненно за пределами ее, в вагоне, все-таки очутился в самом сердце оной? И мне сделалось так совестно и конфузно, что я совершенно неосновательно ответил Прокопу: — Да там... тоже маленькая концессия... Тогда начались проекты самых фантастических концессий. Из Пензы в Наровчат, захватив на дороге Мокшан и Инсар; из Рязани в Михайлов, а там в Каширу, в Алексин, в Белев, в Медынь и т. д. Слышались фразы: вот бы! вот кабы! ну, уж тогда бы! и проч. Но меня так всецело поглотила мысль, зачем я-то, собственно, собрался в Петербург, — я, который не имел в виду ни получить концессию, ни защитить педагогический или сельскохозяйственный реферат, — что даже не заметил, как мы проехали Тверь, Бологово, Любань. С этою же мыслью я очутился утром на дебаркадере Николаевской железной дороги. Но здесь случилось что-то неслыханное. Оказалось, что все мы, то есть вся губерния, останавливаемся в Grand Hôtel... Уклониться от совместного жительства не было возможности. Еще в Колпине начались возгласы: «Да остановимтесь, господа, все вместе!», «Вместе, господа, веселее!», «Стыдно землякам в разных местах останавливаться!» и т. д. Нужно было иметь твердость Муция Сцеволы, чтобы устоять против таких зазываний. Разумеется, я не устоял. Но за то и наказана же была моя душевная рыхлость! Вот буквально те впечатления, которые в течение первых двух недель я испытывал в Петербурге изо дня в день. Каждое утро, покуда я потягиваюсь и пью свой кофе, три стука раздаются в дверь моего нумера. Раньше всех стучит Прокоп. — Ну, что! как концессия? заполучили? — обращается он ко мне своим обычным лающим голосом. — Нет еще... да и не знаю... — Тут, батюшка, зевать некогда! Как раз из-под носа стибрят! Через полчаса опять стук: стучит Тертий Семеныч. — Ну, что! заполучили? — Не знаю, как бы сказать... — Что ж вы мямлите-то! что мямлите! ведь этак как раз из-под носа утащат! Проходит четверть часа: стук, стук! Идет мимо Петр Иваныч. — Что! как концессия? Мне делается уже весело. Я сам начинаю верить, что приехал за концессией и что есть какая-то линия между Сапожком и Касимовым, которую мне совершенно необходимо заполучить. — Да что̀, батюшка! — говорю я, — эта концессия... шут ее знает! — Что̀ вы зеваете-то! что зеваете! Прокоп вот все передние уж объездил, а вы! Хотите, я вам скажу одну вещь! — Ах! сделайте милость! — Там полковник один есть... Просто даже и ведомства-то совсем не того, отставной... Так вот покуда мы стоим этак в приемной, проходит мимо нас этот полковник прямо в кабинет... Потом, через четверть часа, опять этот полковник из кабинета проходит и только глазом мигнет! — Ну, и что̀ ж? — Ну, тут его и лови! Затем «губерния» часа на два, на три исчезает. Но не успел я одеться (бьет два часа), как опять стук в дверь! Влетает Прокоп. — Разве так делают дела? — накидывается он на меня. — Вы вот потягиваетесь тут, а я уж во всех трех министерствах был! — Александр Прокофьич! Неужто? — Да-с, был-с. Только уж и ходьба! — А что̀? — Да вот, посчитайте-ка сами ступеньки от первого этажа до четвертого, тогда увидите! — А результат? — Да как сказать? — покуда еще никакого! Ведь здесь, батюшка, не губерния! чтобы слово-то ему сказать, чтобы глазком-то его увидеть, надо с месяц места побегать! Здесь ведь все дела делаются так! — Однако, это неприятно! — А вам все чтоб было «приятно»! Вам бы вот чтоб Фаддей и носки вам на ноги надел, и сапоги бы натянул, а из этого чтоб концессия вышла! Нет, сударь, приятности-то эти тогда пойдут, когда вот линийку заполучим, а теперь не до приятностей! Здесь, батюшка, и все так живут! Прокоп подходит к окну, видит бегущего по улице мазурика, и воображение рисует перед ним целую картину. — Смотрите! — восклицает он, — вон он высуня язык бегает! Вы думаете, он дело делает! Пустяки, сударь! Пустяки он делает! День-то деньской он пробегает, вечером прибежит домой: что я сделал? — Иной даже заплачет! Ничего, ну просто-на̀просто ничего! А там пройдет и еще день, и еще, и еще...И всё-то так! и всякий-то день ничего! А через месяц, смотришь, что-нибудь у него и сформируется! Как сформируется? почему сформируется? — ничего не известно! Там бросил словечко, там глазком глянул, туда забежал, там с швейцаром покалякал — на вид оно пустяки, ан смотришь, в результате оно самое и есть! Снова стук. Петр Иваныч влетает прямо в соболях. Щеки у него горят, кадык застыл от мороза, усы влажны. — Ну, кажется, идет дело на лад! — говорит он весело. — Решена? — спрашивает Прокоп, и в глазах его появляется какой-то блудящий огонь, которого я прежде не примечал. — Решена! — Ну, а моя еще нет! — Теперь только бы в самую середку-то угодить! — Да, это тоже штука. Одно средство: к тузу какому-нибудь примазаться! Уж черт его душу дери... ешь половину! Еще стук. Влетает Тертий Семеныч и падает в изнеможении в кресло. — Устал, — говорит он, — был везде! И у Бубновина был, и у Мерзавского был, и у сына Сирахова был! — Ну, и что же! — Все в один голос: полезнейшее предприятие! — Смотри, как бы тебя с «полезнейшим-то предприятием» не продернули! ведь это тоже народ теплый! — Меня-то! у меня линия верная! От Корочи через Тим, Щигры да так-таки прямо в Ливны. А там у меня кстати и имение есть. — Да ты что́ возить-то по этой линии будешь? — Уж это наше дело! — Нет, ты скажи! — А позвольте узнать, Александр Прокофьич, что вы-то по вашей линии возить будете? — Это от Изюма-то, через Купянку, Валуйки да в Острогожск! Да тут, батюшка, хлеба одного столько, что ахнешь! Опять: конопель, пенька, масло, скот, кожи! Да ты пойми: ведь в Изюме-то окружный суд! Члены суда будут ездить! Между тем Петр Иваныч беспокойно поглядывает на часы и вдруг вскакивает: — Однако пора бежать! И все трое, обращаясь ко мне, разом восклицают: — Вы разве не пойдете устрицы есть? — Не знаю... Я как-то еще не думал об этом. — Ну, каким же образом после того вы концессию получить хотите! Где же вы с настоящими дельцами встретитесь, как не у Елисеева или у Эрбера? Ведь там все! Всех там увидите! — Да ведь я... право, и дорога-то у меня плохая, кажется! Ну, что я, в самом деле, возить по ней буду! — А вам-то что́? Это что еще за тандрессы такие! Вон Петр Иваныч снеток белозерский хочет возить... а сооружения-то, батюшка, затевает какие! Через Чегодощу мост в две версты — раз; через Тихвинку мост в три версты (тут грузы захватит) — два! Через Волхов мост — три! По горам, по долам, по болотам, по лесам! В болотах морошку захватит, в лесу — рябчика! Зато в Питере настоящий снеток будет! Не псковский какой-нибудь, а настоящий белозерский! Вкус-то в нем какой — ха! ха! — Смейтесь! смейтесь! а вот как заполучу дорожку, тогда будет... хи! хи! — Мы, батюшка, нынче всю эту статистику дотла разузнали! Где что́ родится, где какое производство идет! Где мамура-ягода, где княженика-ягода! Где сырть-рыба, где сельдь, где снеток! Где мыло варят, где кожи дубят! Разносчик кричит: сельди переславские! — а мы примечаем! Делать нечего, отправляемся вчетвером на биржу к Елисееву. Устричная зала полна. Губерния преобладает. Кадыки, кадыки, кадыки; затылки, затылки, затылки. На столах валяются фуражки с красными околышами и кокардами. Там и сям мелькают какие-то оливковые личности, не то греки, не то евреи, не то армяне, словом, какие-то иконописные люди, которым удалось сбежать с кипарисной деки и отгуляться на воле у Дюссо и у Бореля. Они жирны, словно скот, откормленный бардою. «Личности эти составляют центры, около которых образуются группы кадыков. Но самый главный центр представляет какой-то необыкновенно жирный и, по-видимому, не очень умный человек, который сидит на диване у средней стены и на груди у которого отдыхает тяжелая золотая цепь, обремененная драгоценными железнодорожными Проходя мимо него, Прокоп толкает меня в бок и шепчет каким-то испуганным голосом: — Бубновин! В зале сыро, наслякощено, накурено. Словно туман стоит. Но кадыки не гогочут, по своему обычаю, а как-то сдержанно беседуют, словно заискивают. — Аристиду Фемистоклычу! — восклицает Прокоп, расцветая при виде одного из византийских изображений, которого наружность напоминает паука, только что проглотившего муху, — как поживаете? каково прижимаете? — Ницево! зивем! — Девочки как? — И девоцки!.. у нас девоцек завсегда бывает оцень достатоцно! — Ну, и слава богу! Мы садимся за особый стол; приносят громадное блюдо, усеянное устрицами. Но завистливые глаза Прокопа уже прозревают в будущем и усматривают там потребность в новом таком же блюде. — Вели еще десятка четыре вскрыть! — командует он, — да надо бы и насчет вина распорядиться... Аристид Фемистоклыч! вы какое вино при устрицах потребляете? — Сабли́... а впроцем, я могу всякое! — Ну, и нам подавай шабли, а потом и до «всякого» доберемся! Начинается истребление устриц под гвалт общего говора. — Я вам докладываю: простой армейский штабс-капитан был! — ораторствует какой-то «кадык», — в нашем городе в квартальные просился — не дали. — А теперь третью дорогу строит! — отзывается другой «кадык», — вот оно что̀ значит ум-то! — Да; если целовек с умом... это тоцно!.. — замечает Аристид Фемистоклыч. Он пропустил уж полсотни устриц и развалился на диване, попыхивая какую-то неслыханной красоты сигару. — Товарищами были! в одно время в полку служили! — повествует в другом углу третий «кадык», — вчерась встречаемся на Невском: Ты что? говорит. Так и так, говорю, дорожку бы заполучить! Приходи, говорит! Я вглядываюсь в говорящего и вижу, что он лжет. Быть может, он и от природы не может не лгать, но в эту минуту к его хвастовству, видимо, примешивается расчет, что оно подействует на Бубновина. Последний, однако ж, поддается туго: он окончательно зажмурил глаза, даже слегка похрапывает. — А какая доброта-то! — продолжает хвастаться кадык, — так-таки просто и говорит: приезжай, говорит, я тебя с женой познакомлю, а потом и об дорожке потолкуем! Я, говорит, знаю, что твое дело верное! Бубновин продолжает похрапывать. — Шнейдершу бы вот попросить, чтобы словечко замолвила! — вдруг предлагает кто-то. Бубновин открывает один глаз, как будто хочет сказать: насилу хоть что-нибудь путное молвили! Но предложению не дается дальнейшего развития, потому что оно, как и все другие восклицания, вроде: вот бы! тогда бы! — явилось точно так же случайно, как те мухи, которые неизвестно откуда берутся, прилетают и потом опять неизвестно куда исчезают. Съедаются первые четыре десятка устриц, потом съедаются еще четыре десятка устриц, в промежутках съедаются два фунта свежей икры, фунт сыру, фунт семги. Выпивается по бутылке шабли на брата, потом по бутылке шампанского; в промежутках пробуются разные сорта водок. Дым синими волнами ходит по комнате, так что, несмотря на зажженный газ, почти ничего не видно. И чем больше выпивается, тем гуще делается шум. Приходят новые деятели; слышатся вопросы: «решена?», «аудиенции-то добился ли, по крайней мере?» и ответы: «а черт их разберет!», «семь дней хожу, и дальше передней ни-ни!» В пять часов мы выходим наконец на воздух. — Где же дельцы-то? — спрашиваю я у Прокопа. — А Бубновин! — Да ведь вы с ним даже не говорили! — Какой вы, батюшка, однако ж, чудно̀й! разве этакого человека можно сразу! Его надобно еще приучить к себе, чтобы он, значит, к физиономии-то сначала присмотрелся! Раз скажешь ему: Анемподисту Тимофеичу! в другой: — За чем же дело? воспользуйтесь! — Я, батюшка, и то уж подумываю! Кончено дело! завтра же чем свет — к Бубновину! Я ему этот прожектец во всех статьях разверну! Я возвращаюсь в свой нумер усталый, ошеломленный, полупьяный, нераздетый бросаюсь в постель и засыпаю тяжелым сном. Во сне мне видится железная дорога от Петербурга до самого устья Печоры. Локомотив, пыхтя и свистя, несется в необозримую даль; болотные трясины содрогаются, леса оглашаются бесконечным эхом, испуганные звери и птицы скрываются куда-то далеко, в непроглядный мрак. На поезде сидит жандарм и какой-то партикулярный молодой человек. И мчатся эти люди день и ночь, худо спят, на̀скоро закусывают, бегут, спешат, как будто и невесть какие приятства ожидают их на устье Печоры. А с устья Печоры, в свою очередь, тоже мчится поезд, и несется на нем господин Латкин с свежею печорскою семгою и кедровой шишкой в руках, как доказательство крайней необходимости дороги в этот кишащий естественными богатствами край. И вдруг в Усть-Сысольске ужасное столкновение... Раздается треск, гром; я в ужасе мечусь на постеле и наконец вскакиваю. В комнате темно; в дверь моего нумера действительно кто-то сильнейшим образом стучит. Отпираю; влетает Прокоп. — Спите, батюшка, спите! — говорит он мне укоризненно, — а я, покуда вы тут спите, у Дюссо с таким человечком знакомство свел! — С каким еще человечком? — спрашиваю я, насилу продирая глаза. — Да уж с таким человечком, что, ежели через неделю мое дело не будет слажено и покончено, назовите меня в глаза подлецом! Не успеваю я ответить, как влетают разом Тертий Семеныч и Петр Иваныч. — Ну, батюшка, слава богу! кажется, мое дело в шляпе! — говорит Тертий Семеныч. — И меня, я полагаю, через недельку поздравить будет можно! — перебивает его Петр Иваныч. — Ну, а теперь пора и отдохнуть! — возглашает Прокоп, — да что, впрочем, не выпить ли на ночь прощёную! Но я решительно отказываюсь, и гости, после долгих упрашиваний, расходятся наконец по нумерам. Я остаюсь один (бьет уж два часа) и вновь ложусь спать. Таким образом продолжается пятнадцать дней. Кроме своего нумера и устричной залы Елисеева, я ничего не вижу. Я ни разу даже не пообедал как следует. Кроме устриц, икры, семги — ничего. Горячего ни-ни! Наконец, я чувствую, что ежели это времяпрепровождение продолжится, то я сделаюсь пьяницей. Каждый день, по малой мере, три бутылки вина, не считая водки! И это, так сказать, натощак. Перестаю наконец понимать, кто я и где я. В одно прекрасное утро просыпаюсь и ничего, положительно ничего не понимаю. Что? как? зачем? Наконец, когда уж мне вылили на голову целое ведро холодной воды (я помню, я все кричал: лей! лей!) — только тогда я понял, что я — я. Подбежал к зеркалу, смотрю — глаза налитые, совсем круглые. Значит, дошел до точки. Нет, надо бежать. Но как же уехать из Петербурга, не видав ничего, кроме нумера гостиницы и устричной залы Елисеева? Ведь есть, вероятно, что-нибудь и поинтереснее. Есть умственное движение, есть публицистика, литература, искусство, жизнь. Наконец, найдутся старые знакомые, товарищи, которых хотелось бы повидать... Конечно. Я предпринимаю героическое решение. В одно прекрасное утро, покуда «губерния» шнырит по разным концам города, я уплачиваю мой счет в Grand Hôtel и тайком перебираюсь в скромные chambres garnies 1, на Гороховой. Прежде всего я отправляюсь в воронинские бани, где парюсь до тех пор, покамест не сознаю себя вполне трезвым. Затем приступаю вновь к практическому разрешению вопроса: зачем я приехал в Петербург? Сознаюсь откровенно: из всех названных выше соблазнов (умственное движение, публицистика, литература, искусство, жизнь) меня всего более привлекает последний, то есть «жизнь». Мы, провинциалы, — да впрочем одни ли мы? — имеем о «жизни» представление несколько двойственное. Хазовый конец этого представления составляют интересы умственные и общественные, действительной же его сущности отвечает все то, что́ льстит интересам личным и Следуя общему примеру, и я отправился на поиски «жизни» и с этою целию посетил товарищей моих по школе. Прихожу к одному — статский советник!! — Статский советник! — восклицаю я, — поздравляю, поздравляю! А сам между тем чувствую, что в голосе у меня что-то оборвалось, а внутри как будто закипает. Я добрый и даже рыхлый малый, но когда подумаю, что не выйди я титулярным советником в отставку, то мог бы... мог бы... Ах, черт побери да и совсем! — Да, душа моя, — с невозмутимою важностью отвечает «Труды твои! шиш твои труды — вот что!» — со злобою помышляю я, но вслух говорю следующее: — Ну, а дальше... есть виды? — Насчет видов — это покамест еще секрет. Но, конечно, с божьею помощью... Сказав это, он устремил такой пронзительный взгляд в даль, что я сразу понял, что сей человек ни перед какими видами несостоятельным себя не окажет. — Ну, а в настоящем как? — А в настоящем... жуируем! Гандон, Ловато̀, Шнейдер... да ты Шнейдер-то видел? — Нет еще... я так недавно в Петербурге... — Ты не видал Шнейдер! чудак! Чего же ты ждешь! Желал бы я знать, зачем ты приехал! Boulotte... да ведь это перл! Comme elle se gratte les hanches et les jambes... sapristi! 1 И он не видел! В эту минуту в комнату входит другой товарищ, еще только коллежский советник. — Смельский! ужасайся! он не видал Шнейдер! — Ты не видал Шнейдер! — Он не слыхал «Dites-lui»! 2 — Eh Boulotte donc! Comme elle se gratte les hanches et les jambes... cette fille! Barbare... va! 3 Я слушаю и краснею. В самом деле, что́ делал я в течение целых двух недель? Я беседовал с Прокопом, я наслаждался лицезрением иконописного Аристида Фемистоклыча — и чего не видел! не видел Шнейдер! — Ради бога... нельзя ли! — лепечу я в смущении. — Ah, mon cher, c’est grave! C’est très grave, ce que tu nous demande-là 4. Однако вот что. У нас ложа на все пятнадцать представлений, и хотя нас четверо, но для тебя, pour te désinfecter de ta chère ville natale... 5 мы потеснимся. Но помни: только для тебя! А теперь, messieurs, обедать, но за обедом, чур, много вина не пить! Помните, что сегодня идет «Barbe bleue» 6, a чтоб эту пьесу просмаковать, нужно, чтоб голова была светла да и светла! И точно, за обедом мы пьем сравнительно довольно мало, так что, когда я, руководясь бывшими примерами, налил себе перед закуской большую (железнодорожную) рюмку водки, то на меня оглянулись с некоторым беспокойством. Затем: по рюмке хересу, по стакану доброго лафита и по бутылке шампанского на человека — и только. На свежую голову Шнейдер действует изумительно. Она производит то, что должна была бы произвести вторая бутылка шампанского. Влетая на сцену, через какое-нибудь мгновение она уж поднимает ногу... так поднимает! ну, так поднимает! — Adorable! 1 — шепчет мой друг статский советник. — И заметь, что у нас она в сто крат скромнее играет, нежели в Париже! — комментирует другой мой друг, коллежский советник. И вдруг она начинает петь. Но это не пение, а какой-то опьяняющий, звенящий хохот. Поет и в то же время чешет себя во всех местах, как это, впрочем, и следует делать наивной поселянке, которую она изображает. — Mais comme elle se gratte! comme elle se gratte!.. parlez-moi de ça! 2 — захлебывается статский советник. — Je vous demande un peu, si ce n’est pas là une grande actrice! 3 — вторит коллежский советник и с какою-то ненавистью озирается по сторонам, как будто вызывает дерзновенного, который осмелился бы выразить противоположное мнение. Но зала составлена слишком хорошо; никто и не думает усомниться в гениальности m-lle Шнейдер. Во время пения все благоговейно слушают; после пения все неистово хлопают. Мы, с своей стороны, хлопаем и вызываем до тех пор, покуда зала окончательно пустеет. После спектакля ужин (уже без воздержания), и за ужином разговор. — Mais comme elle se gratte! — En voilà une fille! — Et remarquez, comme elle a fait ceci... 4 Статский советник пробует пройтись церемониальным маршем, как это делает Шнейдер, то есть вскидывая поочередно то ту, то другую ногу на плечо. Я сам взволнован до глубины души и желаю выразить свои чувства. — Признаюсь, господа, — говорю я, — это... это... заметили ли вы, например, какой у нее отлёт? Я изгибаюсь головой и грудью вперед, а остальною частью корпуса силюсь изобразить «отлёг». — Именно отлёт! C’est le vrai mot! Otliott magnifique! 1 — Ай да деревня! сидит, сидит в захолустье, да и выдумает! — Messieurs! не говорите так легко об нашем захолустье! У нас там одна помпадурша есть, так у нее отлёт! Je ne vous dis que ça! 2 Я собираю пальцы в кучку и целую кончики. — Ну, все-таки, против Шнейдер... — сомневается статский советник. — Да разве я об Шнейдерше!.. Schneider! mais elle est unique! 3 Шнейдер... это... это... Но я вам скажу, и помпадурша! Elle ne se gratte pas les hanches, — c’est vrai! mais si elle se les grattait! 4 я не ручаюсь, что и вы... Человек! четыре бутылки шампанского! Потом следуют еще четыре бутылки, потом еще четыре бутылки... желудок отказывается вмещать, в груди чувствуется стеснение. Я возвращаюсь домой в пять часов ночи, усталый и настолько отуманенный, что едва успеваю лечь в постель, как тотчас же засыпаю. Но я не без гордости сознаю, что сего числа я был истинно пьян не с пяти часов пополудни, а только с пяти часов пополуночи. На другой день, к другому товарищу, — этот уже не просто статский, а действительный статский советник. — Уж действительный статский! — Да, душа моя, действительный. Благодарение богу, начальство видит мои труды и ценит их. — Да ведь таким образом ты, пожалуй... — И очень не мудрено. Теперь, душа моя, люди нужны, а мои правила настолько известны... Enfin qui vivra — verra 5. Сказавши это, он поднял ногу, как будто инстинктивно куда-то ее заносил. Потом, как бы сообразив, что серьезных разговоров со мной, провинциалом, вести не приходится, спросил меня: — Надеюсь, что ты видел Шнейдер? — Вчера, с старыми товарищами были. — Это в «Barbe bleue»? Délicieuse! l не правда ли? — Comme elle se gratte les hanches et les jambes! 2 — N’est-ce pas! quelle fille! quelle diable de fille! Et en même temps, actrice! mais une actrice... ce qui s’appelle — consommée! 3 — A ты заметил, как она церемониальным маршем к венцу-то прошла! Я пробую напомнить Шнейдершу в лицах, но при первой же попытке вскинуть ногу на плечо спотыкаюсь и падаю. — Ну вот! ну вот! — смеется мой друг, — это хорошо, что ты так твердо запомнил, но зачем подражать неподражаемому! En imitant l’inimitable, on finit par se casser le cou. — Mais comme elle se gratte! dieu des dieux! comme elle se gratte! — Ah! mais c’est encore un trait de génie... ça! 4 Заметь: кого она представляет? Она представляет простую, наивную поселянку! Une villageoise! une paysanne! une fille des champs! Ergo... — Mais c’est simple comme bonjour! 5 — Вот сегодня, например, ты увидишь ее в «Le sabre de mon père» 6 — здесь она не только не чешется, но даже поразит тебя своим величием! А почему? потому что этого требует роль! — Увы! у меня нет на сегодня билета! — Вздор! Надо, чтобы ты видел эту пьесу. Вы — люди земства, mon cher, и наша прямая обязанность — это стараться, чтоб вы всё видели, всё знали. Вот что: у нас есть ложа, и хотя мы там вчетвером, но для тебя потеснимся. Я хочу, непременно хочу, чтобы ты видел, как она поет «Dites-lui»! 7 Я с намерением говорю: «чтоб ты видел», потому что это мало слышать, это именно видеть надо! А теперь идем обедать, mais soyons sobres, mon cher! parce que c’est très sérieux, ce que tu vas voir ce soir! 8 Мы обедаем впятером. Выпиваем по рюмке хересу, по стакану доброго лафита и по бутылке шампанского на человека — и только. Я не стану описывать впечатления этого чудного вечера. Она изнемогала, таяла, извивалась и так потрясала «отлётом», что товарищи мои, несмотря на то что все четверо были действительные статские советники, изнемогали, таяли, извивались и потрясали точно так же, как и она. — Из театра — к Борелю. — Ну-с, что́ скажете, любезный провинциал? — Да, messieurs, это... Это, я вам скажу... Это... искусство! — C’est le mot. On cherche l’art, on se lamente sur son dépérissement! Eh bien! je vous demande un peu, si ce n’est pas la personification même de l’art! «Dites-lui» — parlez-moi de ça! 1 — И заметьте, messieurs, какой у нее «отлёт»! — Otliott! c’est le mot! mais il est unique, ce cher provincial! 2 Как и накануне, я изогнулся головой и корпусом вперед. — Именно! именно! c’est ça! c’est bien ça! 3 — кричали действительные статские советники, хлопая в ладоши. Даже борелевские татары — и те смеялись. — А теперь, господа, в благодарность за высокое наслаждение, доставленное мне вами, позвольте... человек! Шесть бутылок шампанского! Затем еще шесть бутылок, еще шесть бутылок и еще... Я вновь возвращаюсь домой в пять часов ночи, но на сей раз уже с ме́ньшею гордостью сознаю, что хотя и не с пяти часов пополудни, но все-таки другой день сряду ложусь в постель усталый и с отягченной винными парами головой. Таким образом проходит десять дней. Утром вставанье и потягиванье до трех часов; потом посещение старых товарищей и обед с умеренной выпивкой; потом Шнейдерша и ужин с выпивкой неумеренной. На одиннадцатый день я подхожу к зеркалу и удостоверяюсь, что глаза у меня налитые и совсем круглые. Значит, опять в самую точку попал. «Уж не убраться ли подобру-поздорову под сень рязанско-козловско-тамбовско-воронежско-саратовского клуба?» — мелькает у меня в голове. Но мысль, что я почти месяц живу «Нет, думаю, попробую еще! По крайней мере, узна̀ю, что́ такое современная петербургская жизнь!» Приняв это решение, отправляюсь в воронинские бани, где парюсь до тех пор, пока сознаю себя вполне трезвым. Затем на целый день остаюсь дома и занимаюсь приведением в порядок желудка. И только на другой день, свежий и встрепанный, начинаю новый ряд похождений.