О. М. Салтыковой. 7 апреля 1873. Петербург
Текст
20
Любезная маменька.
Считаю долгом поздравить Вас с праздником св<ятой> Пасхи и душевно пожелать Вам встретить его в полном благополучии.
Сейчас получил Ваше письмо, которое для праздника очень меня обрадовало. Очень Вам благодарен за сложение неустойки и за Ваше намерение сообщить в Яр<ославское> губ<ернское> п<рисутств>ие о количестве состоящего на мне долга, в настоящем положении дела. Но я не думаю, однако ж, чтобы сложение запрещения с имения зависело от Яросл<авского> губернского присутствия, потому что запрещение наложено не по требованию губ<ернского> присутствия, а по требованию Калязинского у<ездного> суда, и следовательно, выкупное учреждение удержит все-таки всю сумму, покуда запрещение не будет сложено. Я думаю, что дела по запрещениям должны храниться в Кашинском окружном суде у тамошнего старшего нотариуса, и туда следует обратиться с просьбой о сложении. Повторяю здесь то, что писал в прежних письмах: Вы решительно ничего не теряете с сложением запрещения, ибо имение налицо, да я и сам на поступок, который был бы противен чести, не способен. Я прошу Вас об этом для того только, чтоб избавить мою семью от запутанностей, в случае моей смерти.
Я целый месяц был сам не свой. Костю отняли от кормилицы, и он страдал поносом, который был очень упорен и переходил в кровавый. И теперь он еще не совсем здоров, хотя и значительно поправился. До отнятия от груди ходил довольно бойко, а теперь перестал и, вероятно, не ранее как через месяц пойдет как следует. Все это произвело в доме ужаснейший переполох. Маленькой Лизе тоже привили оспу, и она немного страдала.
Ломакина делает мне много неприятностей, в соединении с Дм<итрием> Евгр<афовичем>. Впрочем, она дура, а главный заводчик тут Дм<итрий> Евгр<афович>. Теперь опека требует от меня объяснений, почему я платил из общих доходов в Опек<унский> совет деньги и за свою часть. Ясно, что
Все это обещает много хлопот для меня, который постоянно всегда от всего отстранялся и жертвовал своими выгодами ради спокойствия. Но злой дух, обитающий в Дм<итрии> Евгр<афовиче>, неутомим и, вероятно, отравит остаток моей жизни. Он обуял и Лидию Мих<айловну>, которая, находясь здесь в Петербурге, ни разу не показала носу ко мне.
Я совершенно верю, что брат Илья далек от этих кляуз 1, но все-таки не могу понять, почему он не мог посетить меня в бытность в Петербурге. Если не для меня лично, то для дела это было бы небесполезно, ибо скоро наступит срок для уплат по заемным письмам, и не мешало бы согласиться, как поступить в данном случае. Что касается до того, что я не бывал у
Серг<ей> Евгр<афович>, бог ему судья, не совсем-то ладно поступал со мной, как теперь оказывается. Он не дал мне ни копейки из пустошных денег по Заозерскому имению, а между тем продал пустошей с лишком на 4 т. р. Получил за Филипцево 5 т. р., Вам отдал 2800 р., остальные взял себе. За Мышкинскую землю, оставшуюся от надела, все деньги взял себе. А говорят, что он был моим благодетелем!
Прощайте, любезная маменька. Летом, вероятно, увидимся, ибо придется быть в Заозерье. Благодарю Вас вновь за Вашу добрую память и целую Ваши ручки, остаюсь искренно преданный сын Ваш
Михаил Салтыков.
Милая маменька.
Поздравляю Вас с праздником и целую Ваши ручки. Костя был очень болен, и мы с Мишель очень беспокоились, теперь стал поправляться; это просто ужасно, когда дети больны.
Костя и Лиза целуют Ваши ручки, я тоже и остаюсь любящая Вас
дочь Ваша Елиза Салтыкова.