Глава тридцать первая. Великое переселение народов и вообще глава, резюмирующая первую книгу

Обширная пойма, на которую выходили два окна залы Гловацких, снова была покрыта белым пушистым снегом, и просвирника гусыня снова растаскивала за ноги поседевших гренадеров. В доме смотрителя все ходили на цыпочках и говорили вполголоса. Петр Лукич был очень трудно болен. Стоял сумрачный декабрьский день, и порошил снег; на дворе было два часа. Женни по обыкновению сидела и работала у окна. Глаза у нее были наплаканы докрасна и даже несколько припухли. В дверь, запертую изнутри передней, послышался легкий, осторожный стук. Женни встала, утерла глаза и отперла переднюю. Вошел Вязмитинов. — Что? — спросил он, снимая пальто. — Ничего: все то же самое, — отвечала Женни и тихо пошла к своему столику. — Папа не спал всю ночь и теперь уснул очень крепко, — сказала Женни, не поднимая глаз от работы. — Это хорошо. А доктор был сегодня? — Нет, не был; да что, он, кажется... — Ничего не понимает, вы хотите сказать? — Не знаю, и вообще он как-то не внушает к себе доверия. Папа тоже на него не полагается. Вчера с вечера он все бредил, звал Розанова. — Да, теперь Розанова поневоле вспомнишь. — Его всегда вспомнишь, не только теперь. Вы давно не получали от него известия? — Давно. Я всего только два письма имел от него из Москвы; одно вскоре после его отъезда, так в конце сентября, а другое в октябре; он на мое имя выслал дочери какие-то безделушки. — А вы ему давно писали? — Тоже давно. — Зачем же вы не пишете? — Да о чем писать-то, Евгения Петровна? Разговор на несколько минут прекратился. — Я тоже давно не имею о нем никакого известия: Лиза и о себе почти ничего не пишет. — Что она в самом деле там делает? Ведь наверное же доктор у них бывает. — Бог их знает. Я знаю только одно, что мне очень жаль Лизу. — И кто бы мог думать?.. — проговорила про себя Женни после некоторой паузы. — Кто бы мог думать, что все пойдет так как-то... Странно как идет нынче жизнь! — Каждому, Евгения Петровна, его жизнь кажется и странною и трудною. — Ну нет. Все говорят, что нынче как-то все пошло скорее, что ли, или тревожнее. — Старым людям всегда представляется, что в их время все было как-то умнее и лучше. Конечно, у всякого времени свои стремления и свои заботы: климат, и тот меняется. Но только во всем, что произошло около нас с тех пор, как вы дома, я не вижу ничего, что было бы из ряда вон. Зарницын женился на Кожуховой — это дело самое обыкновенное. Муж ее умер, она стала увядать, история с князем стала ей надоедать, а Зарницын молод, хорош, говорить умеет, отчего ж ей было не женить его на себе? Бахаревы уехали в Москву, да отчего ж им было не ехать туда, имея деньги и дочерей невест? Розанов уехал потому, что тут уж его совсем дошли. — То-то все и странно. Зарницын все толковал о свободе действий, о труде и женился так как-то... — Не беспокойтесь о нем: он очень счастлив и либерал еще более, чем когда-нибудь. Что ж ему. — Я о них не говорю, — осторожно предупредила Женни. — Ну, а доктору нельзя было оставаться. — Отчего же нельзя? разве, думаете, ему там лучше? — Конечно, в этом не может быть никакого сомнения. Тут было все: и недостатки, и необходимость пользоваться источниками доходов, которые ему всегда были гадки, и вражда вне дома, и вражда в доме: ведь это каторга! Я не знаю, как он до сих пор терпел. — Странная его барыня, — проговорила Женни. — Да-с, это звездочка! Сколько она скандалов наделала, боже ты мой! То убежит к отцу, то к сестре; перевозит да переносит по городу свои вещи. То расходится, то сходится. Люди, которым Розанов сапог бы своих не дал чистить, вон, например, как Саренке, благодаря ей хозяйничали в его домашней жизни, давали советы, читали ему нотации. Разве это можно вынести? — Да что, она не любит, что ли? — А бог ее ведает! Ее никак разобрать нельзя. Ее ведь если расспросить по совести, так она и сама не знает, из-за чего у нее сыр-бор горит. — Не хотят уступить друг другу. Ему бы уж поравнодушней смотреть на нее, что ли? — Да ведь нельзя же, Евгения Петровна, чтобы он одобрял ее чудотворства. Чужим людям это случай свои гуманные словеса в ход пустить, а ведь ему они больны. — Да, это правда, — проронила с сожалением Женни и заметила после короткой паузы: — а все-таки она жалка. — Ни капли она мне не жалка. Женни покачала неодобрительно головою. — Право, — подтвердил Вязмитинов, — что тут жалеть палача. Скверная должность, да ведь сама такую выбрала. — Вы думаете — она злая? — Прежде я этого не думал, а теперь утверждаю, что она женщина злая. — И как же он ее именно выбрал? — Что выбрал, Евгения Петровна! Русский человек зачастую сапоги покупает осмотрительнее, чем женится. Женни промолчала. — Вы не припомните, Николай Степанович, когда доктор стал собираться в Москву? — спросила Женни после долгой паузы. — Не помню, право. Да он и не собирался, а как-то разом в один день уехал. — Это было после того, как приезжала сюда Лиза и говорила, что брат Ольги Сергеевны выписывает их в Москву. — Не помню, право. У меня плохая память, да я и не видал никакой связи в этих событиях. — И я тоже... Я только так спросила. — Я не заметил, как это все рассыпалось и мы с вами остались одни. — Да, — задумчиво произнесла Женни. — Вам говорил Помада, что и он собирается в Москву? — Говорил, — отвечала спокойно Женни. — Сидел, сидел сиднем в Мереве, а тут разошелся,— заметил Вязмитинов. Гловацкий кашлянул в своем кабинете. Женни встала, подошла на цыпочках к его двери, послушала и через пять минут возвратилась и снова села на свое место. В комнате было совершенно тихо. Женни дошила нитку, вдернула другую и, взглянув на Вязмитинова, стала шить снова. Вязмитинов долго сидел и молчал, не сводя глаз с Женни. — В самом деле, я как-то ничего не замечал, — начал он, как бы разговаривая сам с собою. — Я видел только себя, и ни до кого остальных мне не было дела. Женни спокойно шила. — В жизни каждого человека хоть раз бывает такая пора, когда он бывает эгоистом, — продолжал Вязмитинов тем же тоном, несколько сконфуженно и робко. — Не должно быть такой поры, — заметила Женни. — Когда человек... когда человеку... одно существо — Это очень дурно. — Но это всегда так бывает. — Может быть, и не всегда. По чему вы можете знать, что́ происходит в чужом сердце? Вы можете говорить только за себя. Вязмитинов порывисто встал и хотел ходить по комнате. Женни остановила его среди залы, сказав: — Сядьте, пожалуйста, Николай Степанович; папа очень чутко спит, его могут разбудить ваши шаги, а это ему вредно. — Простите, бога ради, — сказал Вязмитинов и снова сел против хозяйки. — Евгения Петровна! — начал он, помолчав. — Что? — спросила, взглянув на него, Женни. — Я вас давно хотел спросить... — Спрашивайте. — Вы мне будете отвечать искренно, откровенно? — Franchement? 1 — спросила Женни с легкой улыбкой, которая мелькнула по ее лицу и тотчас же уступила место прежнему грустному выражению. — Нет, вы не смейтесь. То, о чем я хочу спросить вас, для меня вовсе не смешно, Евгения Петровна. Здесь дело идет о счастье целой жизни. Женни слегка смутилась и сказала: — Говорите. А сама нагнулась к работе. — Я хотел вам сказать... и я не вижу, зачем мне молчать далее... Вы сами видите, что... я вас люблю. Женни покраснела как маков цвет, еще пристальнее потупила глаза в работу, и игла быстро мелькала в ее ручке. — Я люблю вас, Евгения Петровна, — повторил Вязмитинов, — я хотел бы быть вашим другом и слугою на целую жизнь... Скажите же, скажите одно слово! — Какое вы странное время выбрали! — могла только выговорить совершенно смущенная Женни. — Разве не все равно время? — Нет, не все равно; мой отец болен, может быть опасен, и вы в такую минуту вызываете меня на ответ о... личных чувствах. Я теперь должна заботиться об отце, а не... о чем другом. — Но разве я не заботился бы с вами о вашем отце и о вас? Ваш отец давно знает меня, вы тоже знаете, что я люблю вас. Гловацкая не отвечала. — Евгения Петровна! — начал опять еще покорнее Вязмитинов. — Я ведь ничего не прошу: я только хотел бы услышать из ваших уст одно, одно слово, что вы не оттолкнете моего чувства. — Я вас не отталкиваю, — прошептала Женни, и на ее шитье скатились две чистые слезки. — Так вы любите меня? — счастливо спросил Вязмитинов. — Как вам нужны слова! — прошептала Женни и, закрыв платком глаза, быстро ушла в свою комнату. Петру Лукичу после покойного сна было гораздо лучше. Он сидел в постели, обложенный подушками, и пил потихоньку воду с малиновым сиропом. Женни сидела возле его кровати; на столике горела свеча под зеленым абажуром. В восемь часов вечера пришел Вязмитинов. — Вот, Евгения Петровна, — начал он после первого приветствия, — Розанов-то наш легок на помине. Только поговорили о нем сегодня, прихожу домой, а от него письмо. — Что ж он пишет вам? — спросила Женни, несколько конфузясь того, о чем сегодня говорили. — Ему прекрасно: он определился ординатором в очень хорошую больницу, работает, готовит диссертацию и там в больнице и живет. Кроме того, перезнакомился там с разными знаменитостями, с литераторами, с артистами. Его очень обласкала известная маркиза де Бараль: она очень известная, очень просвещенная женщина. Ну, и другие около нее, все уж так сгруппировано, конечно. И в других кружках, говорит, встретил отличных людей, честных, энергических. Удивляюсь, говорит, как я мог так долго вязнуть и гнить в этом болоте. — Ну, это для нас, куликов-то, небольшой — А о Лизе он ничего не пишет? — спросила уже смелее Женни. — Пишет, что виделся с нею и со всеми, но далеко, говорит, живу, и дела много. — Что ж это за маркиза де Бараль? — Это известность. — Молодая она женщина? — Нет, судя по тому, сколько лет ее знают все, она должна быть очень немолодая: ей, я думаю, лет около пятидесяти. Прошли святки, и время уже подходило к масленице. Был опять вечер. Гловацкий обмогался; он сидел в постели и перетирал деревянною ложечкою свой нюхательный табак на синем чайном блюдце, а Женни сидела у свечки с зеленым абажуром и читала вслух книгу. Вязмитинов вошел, поздоровался и сказал: — Знаете, какая новость? Идучи к вам, встретился с Розановой, и она мне возвестила, что едет на днях к мужу. — В Москву? — спросили в одно слово смотритель и его дочь. — Что ж это будет? — спросила Женни, поднеся к губам тоненький мизинец своей ручки. — Да, любопытен бы я был, как выражается Саренко, видеть, что там теперь сотворится в Москве? — произнес с улыбкою Вязмитинов. По мнению Женни, шутливый тон не должен был иметь места при этом разговоре, и она, подвинув к себе свечки, начала вслух прерванное чтение нового тома русской истории Соловьева. В Москву, читатель.