Глава восемнадцатая. Слово воплощается

Через день после описанного разговора Бахарева с сестрою в Мереве обедали ранее обыкновенного, и в то время, как господам подавали кушанье, у подъезда стояла легонькая бахаревская каретка, запряженная четверней небольших саврасых вяток. За столом сидела вся семья и Юстин Помада, несколько бледный и несколько растерянный. У Ольги Сергеевны и Зины глаза были наплаканы до опухоли век; Софи тоже была не в своей тарелке. Одна Лиза сидела ровно и спокойно, как будто чужое лицо, до которого прямым образом нимало не касаются никакие домашние дрязги. Егор Николаевич был тверд тою своеобычною решимостью, до которой он доходил после долгих уклонений и с которой уж зато его свернуть было невозможно, если его раз перепилили. Теперь он ел за четверых и не обращал ни на кого ни малейшего внимания. Зина была одета в очень кокетливо сшитое дорожное холстинковое платье; все прочие были в своих обыкновенных нарядах. Пружина безмятежного приюта действовала: Зина уезжала к мужу. Она энергически протестовала против своей высылки, еще энергичнее протестовала против этого мать ее, но всех энергичнее был Егор Николаевич. Объявив свою непреклонную волю, он ушел в кабинет, многозначительно хлопнул дверью, велел кучерам запрягать карету, а горничной девушке Зины укладывать ее вещи. Бахарев отдал эти распоряжения таким тоном, что Ольга Сергеевна только проговорила: — Собирайся, Зиночка. И люди стали перешептываться: — Тс! барин гневен! Правду говоря, однако, всех тяжелее в этот день была роль самого добросердого барина и всех приятнее роль Зины. Ей давно смерть хотелось возвратиться к мужу, и теперь она получила разом два удовольствия: надевала на себя венок страдалицы и возвращалась к мужу, якобы не по собственной воле, имея, однако, в виду все приятные стороны совместного житья с мужем, которыми весьма дорожила ее натура, не уважавшая капризов распущенного разума. Рада была Зина, когда лошади тронули ее от отцовского крыльца, рад был и Егор Николаевич, что он выдержал и поставил на своем. «Бахаревская кровь, — думал он, — бахаревская кровь, сила, терпение, настойчивость: я Бахарев, я настоящий Бахарев». — Мнишек! — крикнул он, подумавши это. — Позвать мне Марину. Явилась Абрамовна. — Лизочкины вещи перенесть в Зинину комнату и устроить ей там все как следует, — скомандовал Бахарев. Марина Абрамовна молча поглядывала то на Егора Николаевича, то на его жену. — Слышишь? — спросил Егор Николаевич. — Слушаю-с, — отвечала старуха. — Ну и делай. — Егор! — простонала Ольга Сергеевна. — Что-с? — отрывисто спросил Бахарев. — Это можно после. — Это можно и сейчас. — Где же будет помещаться Зина? — У мужа. — Но у нее не будет комнаты. — Мужнин дом велик. Пока ребят не нарожала еще, две семьи разместить можно. — Но для приезда. — А! ну да. Мнишек, устрой так, чтобы Зиночке было хорошо в приезд остановиться в теперешней Лизиной комнатке. — Слушаю-с, — снова, посматривая на всех, проговорила Абрамовна. — Ну, иди. Абрамовна вышла. — Как же это можно, Егор Николаевич, поместить Зину в проходной комнате? — запротестовала Ольга Сергеевна. — Га! А Лизу можно там поместить? — Лиза ребенок. — Ну так что ж? — Она еще недавно в общих дортуарах спала. — А Зина? — Что ж, Зине, по вашему распоряжению, теперь негде и спать будет. — Негде? негде? — с азартом спросил Бахарев. — Конечно, негде, — простонала Ольга Сергеевна. — У мужа в спальне, — полушепотом и с грозным придыханием произнес Егор Николаевич. — Ах, боже мой!.. — Что-с? — Ну, а на случай приезда? — О! на случай приезда довольно и Лизиной комнаты. Если Лизе для постоянного житья ее довольно, то уж для приезда-то довольно ее и чересчур. — Что ж, устроено все? — спросил Бахарев Абрамовну, сидя за вечерним чаем. Абрамовна молчала. — Не устроено еще? — переспросил Бахарев. — Завтра можно, Егор Николаевич, — ответила за Абрамовну Ольга Сергеевна. Бахарев допил стакан, встал и спокойно сказал: — Лиза! иди-ка к себе. Мы перенесем тебя с Юстином Феликсовичем. И пошли, и перенесли все Лизино в спокойную, удаленную от всякого шума комнату Зины, а Зинины вещи довольно уютно уставили в бывшей комнате Лизы. И все это своими руками. — Вот живи, Лизочек, — возгласил Егор Николаевич, усевшись отдохнуть на табурете в новом помещении Лизы, когда тут все уже было уставлено и приведено в порядок. Лиза, хранившая мертвое молчание во время всех сегодняшних распоряжений, при этих словах встала и поцеловала отцовскую руку. — Живи, голубка. Книги будут, и покой тебе будет. — Я завтра полочки тут для книг привешу, — проговорил Помада, сидевший тут же на ящике в углу, и на следующее утро он явился с тремя книжными полочками на ремне и большою, закрытою зеленою бумагою клеткою, в которой сидел курский соловей. Полки Помада повесил по стенке, а клетку с курским соловьем под окном. — Отлично теперь, Лизавета Егоровна! — произнес он, забив последний гвоздь и отойдя к двери. — Отлично, Юстин Феликсович, — отвечала Лиза и стала уставлять на полки свои книжечки. Так и зажила Лиза Бахарева. Став один раз вразрез с матерью и сестрами, она не умела с ними сойтись снова, а они этого не искали. Отец стоял за нее, но не умел найти ее прямой симпатии. С Женни она видалась не часто, и то на самое короткое время. Она видела, что у матери и сестер есть предубеждение против всех ее прежних привязанностей, и писала Гловацкой: «Ты, Женька, не подумай, что я тебя разлюбила! Я тебя всегда буду любить. Но ты знаешь, как мне скверно, и я не хочу, чтобы это скверное стало еще сквернее. А я тебя крепко люблю. Ты не сердись, что я к тебе не езжу] Меня теперь и пустили бы, да я теперь не хочу этой милости. Ты приезжай ко мне. У меня теперь хорошо, а пока пришли мне книг. У меня есть три журнала, да что ж это!» Женни брала у Вязмитинова для Лизы Гизо, Маколея, Милля, Шлоссера. Все это она посылала к Лизе — Давайте еще, — просила Женни Вязмитинова. — Право, уж ничего более нет, — отвечал учитель. — Хотите политическую экономию послать? — спрашивал Зарницын. — Или логику Гегеля, — шутя добавлял Вязмитинов. — Давайте, давайте, — отвечала Женни. И ехали эти книжки шутки ради в Мерево, а оттуда возвращались с лаконическими надписями: «читала», «читала». — Лиза, что это ты делаешь? — спрашивала Гловацкая. — Что, дружок мой? — Ты будешь синим чулком. — Отчего? — Что ты все глотаешь? — А! ты это о книгах? — Да, о книгах. — Я люблю читать. — Но нужно читать что-нибудь одно. Вязмитинов говорит, что непременно нужно читать с системой, и я это чувствую. — Ты что же читаешь? — Я читаю одни исторические сочинения. — Это хорошо. — А ты? — Я читаю все. Я терпеть не могу систем. Я очень люблю заниматься так, как занимаюсь. Я хочу жить без указки всегда и во всем. И так жила Лиза до осени, до Покрова, а на Покров у них был прощальный деревенский вечер, за которым следовал отъезд в губернский город на целую зиму. На этом прощальном вечере гостей было со всех волостей. Были и гусары, и помещики либеральные, и помещики из непосредственных натур, и дамы уродливые, и дамы хорошенькие, сочные, аппетитные и довольно решительные. Егор Николаевич ходил лично приглашать к себе камергершу Мереву, но она, вместо ответа на его приглашение, спросила: — А Кожухова у тебя будет? — Будет, — отвечал Бахарев. — И князь будет? — Как же, будет. — Ну, батюшка, так что ж ты хочешь разве, чтоб на твоем вечере скандал был? — Боже спаси! — То-то, я ведь не утерплю, спрошу эту мадам, где она своего мужа дела? Я его мальчиком знала и любила. Я не могу, видя ее, лишить себя случая дать ей давно следующую пощечину. Так лучше, батюшка, и не зови меня. Смотритель и Вязмитинов с Зарницыным были на вечере, но держались как-то в сторонке, а доктор обещал быть, но не приехал, Лиза и здесь, по обыкновению, избегала всяких разговоров и, нехотя протанцевав две кадрили, ушла в свою комнату с Женей. — Кто этот молоденький господин приезжий? — спросила она Женни об одном из гостей. — Который? — Черный, молоденький. — Какой-то Пархоменко. — Нет, о Пархоменке я слышала, а этот иностранец. — Какой-то Райнер. — Что он такое? — Бог его знает. — Откуда они? Из Петербурга? — Да. — У кого они гостят? — Бог их знает. — Этот Пархоменко дурачок. — Кажется. — А Райнер? — Не знаю. — Чего бы ему сюда с дураками? — убирая косу, проговорила Лиза и легла с Женею спать под звуки беспощадно разбиваемого внизу фортепиано. Лиза уж совсем эмансипировалась из-под домашнего влияния и на таких положениях уехала на третий день после прощального вечера со всею своею семьею в губернский город. — А хорошо, папа, устроилась теперь Лиза, — говорила отцу Женни, едучи с ним на другой день домой. — Ну... — промычал Гловацкий и ничего не высказал. Вечером в этот же день у них был Пархоменко и Райнер. Пархоменко все дергал носом, колупал пальцем глаз и говорил о необходимости совершенно иных во всем порядков и разных противодействий консерваторам. Райнер много рассказывал Женни о чужих краях, а в особенности об Англии, в которой он долго жил и которую очень хорошо знал. — Боже! я там всегда видела верх благоустройства, — говорила ему Женни. — И неправомерности, — отвечал Райнер. — Там свобода. — Номинальная. Свобода протестовать против голода и умирать без хлеба, — спокойно отвечал Райнер. — А все же свобода. — Да. Свобода голодного рабства. — А у нас? — У вас есть будущее: у вас меньше вредных преданий. — У нас невежество. — На дело готовы скорее люди односторонние, чем переворачивающие все на все стороны. — Где вы учились по-русски? — Я давно знаю. Мне нравился ваш народ и ваш язык. — Вы поговорите с Вязмитиновым. Он здесь, кажется, больше всех знает. «Какой странный этот Райнер!» — думала Женни, засыпая в своей постельке после этого разговора. На другой день она кормила на дворе кур и слышала, как Вязмитинов, взявшись с уличной стороны за кольцо их калитки, сказал: — Ну, прощайте, — добрый вам путь. — Прощайте, — отвечал другой голос, который на первый раз показался Женни незнакомым. — Рассчитывайте на меня смело, — говорил Вязмитинов: — я готов на все за движение, конечно, за такое, — добавил он, — которое шло бы легальным путем. — Я уверен, — отвечал голос. — Только легальным путем. Я не верю в успех иного движения. — Конечно, конечно, — отвечал снова голос. — Кто с вами был здесь за воротами? — спросила Вязмитинова Женни, не выпуская из рук чашки с моченым горохом. — Райнер, — мы с ним прощались, — отвечал Вязмитинов. — Очень хороший человек. — Кто? Райнер? — Да. — Кажется. Что ему здесь нужно? Какие у него занятия? — Он путешествует. — А! Это у нас новость? Куда ж он едет? — Так едет, с своим приятелем и с Помадой. А что? — Ничего. Он в самом деле очень образованный и очень милый человек. — И милый? — с полушутливой, полуедкой улыбкой переспросил Вязмитинов. — И милый, — еще раз подтвердила Женни, закрасневшись и несколько поспешливо сложив свои губки.