Глава тринадцатая. Нежданный гость

В то же время, как Яковлевич, вывернув кренделем локти, нес поднос, уставленный различными солеными яствами, а Пелагея, склонив набок голову и закусив, в знак осторожности, верхнюю губу, тащила другой поднос с двумя графинами разной водки, бутылкою хереса и двумя бутылками столового вина, по усыпанному песком двору уездного училища простучал легкий экипажец. Вслед за тем в двери кухни, где Женни, засучив рукава, разбирала жареную индейку, вошел маленький казачок и спросил: — Дома ли Евгения Петровна? — Дома, — ответила Женни, удивленная, кто бы мог о ней осведомляться в городе, в котором она никого не знает. — Это вы-с? — спросил, осклабившись, казачок. — Я, я, — кто тебя прислал? — Барышня-с к вам приехали. — Какая барышня? — Барышня, Лизавета Егоровна-с. — Лиза Бахарева! — в восторге воскликнула Женни, бросив кухонный нож и спеша обтирать руки. — Точно так-с, они приехали, — отвечал казачок. — Боже мой! где же она? — На кабриолетке-с сидят. Женни отодвинула от дверей казачка, выбежала из кухни и вспорхнула в кабриолет, на котором сидела Лиза. — Лиза! голубчик! дуся! ты ли это? — А! видишь, я тебе, гадкая Женька, делаю визит первая. Не говори, что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел ты мой! Как я о тебе соскучилась — сил моих не было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей — Будто так? — Право. Девушки рассмеялись, еще раз поцеловались и обе соскочили с кабриолета. — Я ведь только на минуточку, Женни. — Боже мой! — Ну да. Какая ты чудиха! Там ведь с ума посходят. — Ну пойдем, пойдем. — А вы еще не спите? — Нет, где же спать. Всего девять часов, и у нас гости. — Кто? — Учителя и доктор. — Какой? — Розанов, кажется, его фамилия. — Говорят, очень странный. — Кажется. А ты от кого слышала? — Мы с папой ходили навещать этого меревского учителя больного, — он очень любит этого доктора и много о нем рассказывал. — А что этот учитель, лучше ему? — Да лучше, но он все ждет доктора. Впрочем, папа говорил, что у него сильный ушиб и простуда, а больше ничего. Девушки перешли через кухню в Женину комнату. — Ах, как у тебя здесь хорошо, Женни! — воскликнула, осматриваясь по сторонам, Лиза. — Да, — я очень довольна. — А я пока очень недовольна. — У тебя хорошая комната. — Да, хорошая, но неудобная, проходная. — Папа! у нас новый гость, — крикнула неожиданно Гловацкая. — Кто, мой друг? — Отгадайте! — Ну, как отгадаешь. — Мой гость, собственно ко мне, а не к вам. — Ну, теперь и поготово не отгадаю. Женни открыла двери, и изумленным глазам старика предстала Лиза Бахарева. — Лизанька! с кем вы, дитя мое? — Одна. — Нет, без шуток. Где Егор Николаевич? — Дома с гостями, — отвечала, смеясь, Лиза. — В самом деле вы одни? — Ах, какой вы странный, Петр Лукич! Разумеется, одна, с казачком Гришей. Лиза рассказала, как она приехала в город, и добавила, что она на минуточку, что ей нужно торопиться домой. Смотритель взял Лизу за руки, ввел ее в залу и познакомил с своими гостями, причем гости ограничивались одним молчаливым, вежливым поклоном. — Не хочешь ли чаю, покушать, Лиза? Съешь что-нибудь; ведь это я хозяйничаю. — Ты! Ну, для тебя давай, буду есть. Девушки взяли стулья и сели к столу. — Как у вас весело, Петр Лукич! — заметила Лиза. — Какое ж веселье, Лизанька? Так себе сошлись, — не утерпел на старости лет похвастаться товарищам дочкою. У вас в Мерев е, я думаю, гораздо веселее: своя семья большая, всегда есть гости. — Да, это правда, а все у вас как-то, кажется, веселее выглядит. — Это сегодня, а то мы все вдвоем с Женни сидели, и еще чаще она одна. Я, напротив, боюсь, что она у меня заскучает, журнал для нее выписал. Мои-то книги, думаю, ей не по вкусу придутся. — У вас какие больше кнцги? — Разный специальный хлам, а из русских только исторические. — А у нас целый шкаф все какой-то допотопной французской беллетристики, читать невозможно. — А я часто видал, что ваши сестрицы читают. — Да, они читают, а мне это не нравится. Мы в институте доставали разные русские журналы и все читали, а здесь ничего нет. Вы какой журнал выписали для Женни? — «Отечественные записки», — старый журнал и все один и тот же редактор, при котором покойный Белинский писал. — Да, знаю. Мы всё доставали в институте: и «Отечественные записки», и «Современник», и «Русский вестник», и «Библиотеку», все, все журналы. Я просила папу выписать мне хоть один теперь, — мамаша не хочет. — Отчего? — Бог ее знает! Говорит, читай то, что читают сестры, а я этого читать не могу, не нравится мне. — Женни будет с вами делиться своим журналом. А я вот буду просить Николая Степановича еще снабжать Женичку книгами из его библиотечки. У него много книг, и он может руководить Женичку, если она захочет заняться одним предметом. Сам я устарел уж, за хлопотами да дрязгами поотстал от современной науки, а Николаю Степановичу за дочку покланяюсь. — Если только Евгения Петровна пожелает и позволит, я буду очень рад служить ей чем могу, — вежливо ответил Вязмитинов. Женни поблагодарила. — Как жаль, что и я не могу пользоваться вашими советами! — живо заметила Лиза. — Отчего же? — Я живу в деревне, а зимой, вероятно, уедем в губернский город. — Приезжайте к нам почаще летом, Лизанька. Тут ведь рукой подать, и будете читать с Николаем Степановичем, — сказал Гловацкий. — В самом деле, Лиза, приезжай почаще. — Да, — хорошо, как можно будет, а не пустят, так буду сидеть. — Ах, боже мой! — сказала она, быстро вставая со стула, — я и забыла, что мне пора ехать. — Побудь еще, Лиза, — просила Женни. — Нет, милая, не могу, и не говори лучше. — А вы что читаете в училище? — спросила она Вязмитинова. — Я преподаю историю и географию. — Оба интересные предметы, а вы? — обратилась Лиза к Зарницыну. — Я учитель математики. — Фуй, какая ужасная наука. Я выше двойки никогда не получала. — У вас, верно, был дурной учитель, — немножко рисуясь, сказал Зарницын. — Нет, а впрочем, не знаю. Он кандидат, молодой, и некоторые у него хорошо учились. Вот Женни, например, она всегда высший балл брала. Она по всемпредметам высшие баллы брала. Вы знаете — она ведь у нас первая из целого выпуска, — а я первая с другого конца. Я терпеть не могу некоторых наук и особенно вашей математики. А вы естественных наук не знаете? Это, говорят, очень интересно. — Да, но занятие естественными науками тоже требует знания математики. — Будто! Ведь это для химиков или для других, а так для любителей, я думаю, можно и без этой скучной математики. — Право, я не умею вам отвечать на это, но думаю, Что в известной мере возможно. Впрочем, вот у нас доктор знаток естественных наук. — Ну, как не знаток, — проговорил доктор. — Мне то же самое говорил о вас меревский учитель, — отнеслась к нему Лиза. — Помада! Он того мнения, что я все на свете знаю и все могу сделать. Вы ему не верьте, когда дело касается меня, — я его сердечная слабость. Позвольте мне лучше осведомиться, в каком он положении? — Ему лучше, и он, кажется, ждет вас с нетерпением. — Что ж делать. Я только узнал о его несчастье и не могу тронуться к нему, ожидая с минуты на минуту непременного заседателя, с которым тотчас должен выехать. — Будто вы сегодня едете? — спросил Гловацкий. — А как же! Он сюда за мною должен заехать: ведь искусанные волком не ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником. Вот вам и жизнь, и естественные, и всякие другие науки, — добавил он, глядя на Лизу. — Что и знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть. — Какая странная должность! — У нас все должности удивят вас, если найдете интерес в них всмотреться. Это еще не самая странная, самую странную занимает Юстин Помада. Он читает чистописание. Все засмеялись. — Право! Вы его самого расспросите о его обязанностях: он и сам то же самое вам скажет. — Вот, Женни, фатальный наш приезд! Не успели показаться и чуть-чуть не стоили человеку жизни, — заметила Лиза. — И еще какому человеку-то! Единственному, может быть, целому человеку на пять тысяч верст кругом. — А вы, доктор, говорили, что лучший человек здесь мой папа, — проговорила, немножко краснея, Женни. — Это между нами: я говорил, Петр Лукич солнце, а Помада везде антик. Петр Лукич все-таки чего-нибудь для себя желает, а тот, не сводя глаз, взирает на птицы небесные, как не жнут, не сеют, не собирают в житницы, а сыты и одеты. Я уж его пять лет сряду стараюсь испортить, да ни на один шаг в этом не подвинулся. Вы обратите на него внимание, Лизавета Егоровна, — это дорогой экземпляр, скоро таких уж ни за какие деньги нельзя будет видеть. Он стоит внимания и изучения не менее самого допотопного монстра. Право. Если любите натуру, в изучении которой не можем вам ничем помочь ни я, ни мои просвещенные друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие наслаждаться, то вот рассмотрите-ка, что такое под .черепом у Юстина Помады. Говорю вам, это будет преинтересное занятие для вашей любознательности, далеко интереснейшее, чем то, о котором возвещает мне приближение вот этого проклятого колокольчика, которого, кажется, никто даже, кроме меня, и не слышит. Из-за угла улицы действительно послышался колокольчик, и, прежде чем он замолк у ворот училища, доктор встал, пожал всем руки и, взяв фуражку, молча вышел за двери. Зарницын и Вязмитинов тоже стали прощаться. — Боже, а я-то! Что ж это я наделала, засидевшись до сих пор? — тревожно проговорила Лиза, хватаясь за свою шляпку. — Вы! Нет, уж вы не беспокойтесь: я вашу лошадь давно отослал домой и написал, что вы у нас, — сказал, останавливая Лизу, Гловацкий. — Что вы наделали, Петр Лукич! Теперь забранят меня. — Не бойтесь. Нынче больше бы забранили, а завтра поедете на моей лошади с Женичкой, и все благополучно обойдется. Прощаясь с Женни, Вязмитинов спросил ее: — Вы знакомы, Евгения Петровна, с сочинениями Гизо? — Нет, вовсе ничего не знаю. — Хотите читать этого писателя? — Пожалуйста. Да вы уж не спрашивайте. Я все прочитаю и постараюсь понять. Это ведь исторический писатель? — Да. — Пожалуйста, — я с удовольствием прочту. Гости ушли, хозяева тоже стали прощаться. — Ну, что, Женни, как тебе новые знакомые показались? — спросил Гловацкий, целуя дочернину руку. — Право, еще не думала об этом, папа. Кажется, хорошие люди. — Она ведь пять лет думать будет, прежде чем скажет, — шутливо перебила Лиза, — а я вот вам сразу отвечу, что каждый из них лучше, чем все те, которые в эти дни приезжали к нам и с которыми меня знакомили. Смотритель добродушно улыбнулся и пошел в свою комнату, а девушки стали раздеваться в комнате Женни.