Глава шестая. Молодой пересадок

Большой монастырский колокол гудел и заливался, призывая сестер безмятежного пристанища к вечерней молитве и долгому, праздничному всенощному бдению. По длинным дощатым мосткам, перекрещивавшим во всех направлениях монастырский двор и таким образом поддерживавшим при всякой погоде удобное сообщение между кельями и церковью, потянулись сестры. Много их было под началом матери Агнии. Лиза села у окна в теткиной спальне и глядела на проходившие мимо ее черные фигуры. Шли тихим, солидным шагом пожилые монахини в таких шапках и таких же вуалях, как носила мать Агния и мать Манефа; прошли три еще более суровые фигуры в длинных мантиях, далеко волокшихся сзади длинными шлейфами; шли так же чинно и потупив глаза в землю молодые послушницы в черных остроконечных шапочках. Между последними было много очень, очень молодых существ, в которых молодая жизнь жадно глядела сквозь опущенные глазки. Новы были впечатления, толпившиеся в головках Лизы и Женни, стоявшей тут же за креслом подруги и вместе с нею находившейся под странным влиянием монастырской суеты. Веселый звон колоколов, — Господи Иисусе Христе сыне божий, помилуй нас. — Аминь, — отвечала мать Агния, оканчивавшая прикалывание своего вуаля. В дверь вошла молодая, очаровательно милая монахиня и, быстро подойдя к игуменье, поцеловала ее руку. — Здравствуй, Феоктиста! Посмотри-ка, аккуратно ли я закололась сзади. — Хорошо везде, матушка,—отвечала миловидная черница, внимательно осматривая игуменью. — Все готово? — Уже начал положили. — Ну, пойдем, — давай мантию. Сестра Феоктиста сняла со стены мантию и накинула ее на плечи игуменьи. Мать Агния была сурово-величественна в этой длинной мантии. Даже самое лицо ее как-то преобразилось: ничего на нем не было теперь, кроме сухости и равнодушия ко всему окружающему миру. — Ну, до свидания, дети, — сказала она, подавая руки оставшимся у окна девушкам. — А мы разве не пойдем в церковь? — спросила Лиза. — Как хотите. Вы устали, служба сегодня долгая будет, оставайтесь дома. — Лучше пойдем и мы, постоим сколько нам захочется. — Ну хорошо. Позовите Марину и поправьтесь тут, а я сейчас пришлю за вами сестру Феоктисту; она вас проводит в церковь. По мосткам опустелого двора шла строгою поступью мать Агния, а за нею, держась несколько сзади ее левого плеча и потупив в землю прелестные голубые глазки, брела сестра Феоктиста. — Ах, какая хорошенькая! — сказала Лиза вслед прошедшим монахиням. — Чудо что такое! — подтвердила Гловацкая. — Это вы про сестру Феоктисту изволите говорить, барышня? — вмешалась весноватая белица, камер-юнгфера матери Агнии. — Вот про эту монахиню, — ответила Гловацкая. — Это она и есть сестра Феоктиста-с. — Прехорошенькая. — Это, барышня, в миру красоту-то наблюдают; а здесь все равны, что Феоктиста, что другая какая. — Давно она в монастыре? — Третий год, матушка; третий год, овдовемши, как в монастырь пошла. Она ведь еще в малом постриге. — Что же она тут при тетушке? — спросила Лиза. — Так, тетенька любят, чтобы она при них находилась. Адъютантом своим называют ее. — Разве она с тетушкой живет? — Нет, у нее есть своя полкелья, а только когда в церковь или когда у тетеньки гости бывают, так уж сестра Феоктиста при них. — Зачем же это? — Так... Тетеньке так угодно. — Она знакома была тетушке прежде, что ль? — Не могу вам про это доложить, — да нет, вряд, чтобы; была знакома. Она ведь из простых, из города Брянскова, из купецкой семьи. Да простые такие купцы-то, не то чтобы как вон наши губернские или московские. Совсем из простого звания. — Господи Иисусе Христе сыне божий, помилуй нас! — раздалось опять за дверью. Весноватая белица твердо возгласила: «Аминь», — и на пороге показалась сестра Феоктиста. — Спаси вас господи и помилуй, — проговорила она; подходя к девушкам и смиренно поддерживая одною рукою полу ряски, а другою собирая длинные шелковые четки с крестом и изящными волокнистыми кистями. — Здравствуйте, здравствуйте, — приветливо отвечали в один голос обе девушки. Феоктиста добродушно поцеловала обеих и опять поклонилась. — Вот вы уже пришли; а мы еще не готовы совсем, — извините нас, пожалуйста. Сестра Феоктиста ласково улыбнулась и сказала: — Ничего-с: я посижу, подожду, — и она села на кончике дивана. — Много мирских в церкви? — спросила сестру Феоктисту продолжавшая торчать здесь белица. — Много. Яблоку упасть негде. Очень тесно в храме. — Пошлите, пожалуйста, нашу няню, — попросила Лиза белицу, после чего та тотчас же вышла, а вслед за тем появилась Марина Абрамовна. Старуха, растопырив руки, несла в них только что выправленные утюгом белые платьица барышень и другие принадлежности их туалета. — Одевайтесь, матушки, а то к шапочному разбору придете, — говорила Марина Абрамовна, кладя на стол принесенные вещи. Девушки стали одеваться, няня помогала то той, то другой. — Дайте я вам помогу, — сказала сестра Феоктиста, положив в угол дивана свои четки. Девушки вежливо отклоняли ее услужливость. — Нет, что ж такое, я помогу. Разве это трудно? И сестра Феоктиста, встряхнув белую крахмальную юбку, набросила ее на Гловацкую. — Благодарю вас, душка моя, — отвечала, закрасневшись, девушка и, обернувшись, поцеловала два раза молодую монахиню. А монахиня опять заворочалась в накрахмаленных вещах и одевала Женни в то же самое время, как Абрамовна снаряжала Лизу. — Как Нынче манишки-то стали шить! Совсем как мужчинская рубашка, — говорила сестра Феоктиста, оправляя надетую на Женни манишку. — Вам нравится этот фасон? — Нет, я так говорю; легче как будто, а то, бывало, у нас все шнурки да шнурочки. — Вы давно в монастыре? — Давно. Уж и не помню когда, — отвечала, смеясь, Феоктиста. — Три года уж. — И не скучно вам? — О чем скучать-то? Спаси господи и помилуй! — Мать игуменья беспокоятся за вас, — шепнула она девушкам. — Они велели мне проводить вас домой; вы устали, вас бог простит; вам отдохнуть нужно. — Пойдемте, — так же шепотом отвечали обе девушки и стали пробираться вслед за Феоктистою к выходу. На дворе стояли густые сумерки. — Чаю напьетесь? — спросила сестра Феоктиста, входя на крыльцо кельи. — По правде сказать, так всего более спать хочется, — отвечала Лиза. — Ну так Христос с вами, спите. Прощайте, гос подь с вами. — А нет, зайдите, зайдите, — заговорили девушки. — Раздуйте самоварчик, — сказала, входя, сестра Феоктиста. — Ну, так спать? — добавила она, обратись к девицам. — Лежать, сестра Феоктиста, — отвечала Лиза. — Ну, ложитесь, покатайтесь, поваляйтесь, расправьте косточки, а я вам душепарочки волью. — Милая! какая вы милая! — сказала Лиза и крепко, взасос, по-институтски, поцеловала монахиню. — Чем так вам мила стала? Голуби вы мои! Раздевайтесь-ка, да на постельку. Истомленные дорогою девушки начали спешно разоблачаться. — Где же лечь? — спросила Лиза. — На постель, на постель, мой; ангел: Тетушка так сказала, — отвечала сестра Феоктиста. — Валимся! — проговорила Лиза и, забросив за уши свои кудри, упала на мягкую теткину постель. За нею с краю легла тихо Гловацкая. — Ну и отлично. Теперь я подам чайку. — Зачем же вы сами, сестра Феоктиста? — Да что ж за беда. Я и сама напьюсь с вами. Чаек подали, и девушки, облокотясь на подушечки, стали пить. Сестра Феоктиста уселась в ногах, на кровати. Девушки, утомленные шестидневной дорогой, очень рады были мягкой постельке и не хотели чаю. Сестра Феоктиста налила им по второй чашке, но эти чашки стояли нетронутые и стыли на столике. — Кушайте! — Не хочется, — отвечали обе девушки. — Ну, почивайте. Всенощная еще не скоро кончится. Часа полтора еще пройдет, почивайте, а я пойду. — Нет, посидите с нами, вы ведь тоже устали, там духота такая в церкви. — Сестра Феоктиста! Как вы думаете, можно покурить потихоньку? — Ох, не знаю, право. — Ведь никто не взойдет? — Не знаю. Лиза спрыгнула с кровати, зажгла папироску и села у печки. — Не тянет что-то. — Труба, верно, закрыта от грома. Я открою сейчас, — и Феоктиста открыла трубу. Женни тоже покурила, и обе девушки снова улеглись. — Душно, точно, голова так и кружится, да это ничего, господь подкрепляет, я привыкла уж, — говорила Феоктиста, продолжая прерванный разговор о церковной духоте. — Как вы успели привыкнуть так скоро? — спросила, внимательно глядя на сестру Феоктисту, Лиза. — М-м... так. Привыкла, потому что здесь ведь хорошо. — Чем же хорошо? — Тихо так, хорошо. Вышла пауза. — И вы никогда не скучаете? — спросила Женни. — Чего скучать, надо богу молиться, а не скучать. — Иногда против воли скучается. Сестра Феоктиста вздохнула. — Молитвой надо ограждать себя, — проговорила она тихо. — А если нельзя молиться? — спросила быстро Лиза. — Отчего нельзя? — Если не спокоен, расстроен, взволнован. — Тут-то и молиться. — Вы это на себе испытали когда-нибудь? — Как же. Искушения тоже бывают большие и в монастыре. — Интриги? — Как изволите? — Интриги, говорю, есть? Сплетни, ссоры, клеветы, — пояснила Лиза. — А! Ну все надо перенесть: на то покаяние, на то монастырь. — А есть это все? — Как вам сказать? — отвечала Феоктиста с самым простодушным выражением -на своем добром, хорошеньком личике. — Бывает, враг смущает человека, все по слабости по нашей. Тут ведь не то, чтоб как со злости говорится что или делается. — А все враг смущает? — Все по слабости нашей. — Вы зачем пошли в монастырь-то? — Как изволите? — переспросила сестра Феоктиста. Лиза повторила свой вопрос. — Так, пошла да и только. — Дурно вам было дома, что ль? — М-м... так. Муж помер, дитя померло, тятенька помер, я и пошла. — Разве никого больше не оставалось у вас, и состояния никакого не было? — Нет, видите, — повернувшись лицом к Лизе и взяв ее за колено, начала сестра Феоктиста: — я ведь вот церковная, ну, понимаете, православная, то есть по нашему, по русскому закону крещена, ну только тятенька мой жили в нужде большой. Городок наш маленький, а тятенька, на волю откупимшись, тут домик в долг тоже купили, хотели Феоктиста вздохнула и, помолчав, продолжала: — Женихов у нас мало, да и то все глядят на богатеньких, а мы же опять и в мещанство-то только приписались, да и бедность. Очень тятенька покойник обо мне печалился. Ну, а тут, так через улицу от нас, купцы жили, — тоже недавно они в силу пошли, из мещан, а только уж богатые были; всем торговали: солью, хлебом, железом, всяким, всяким товаром. У нас ведь, по нашему маленькому месту, нет этих магазинов, а все вместе всем торгуют. Только были эти купцы староверы... не нашего, значит, закона, попов к себе не принимают, а все без попов. Ну, как там, бог сам знает, как это сделалось, только этот купеческий сын Естифей Ефимыч вздумал ко мне присвататься. Из себя был какой ведь молодец; всякая бы, то есть всякая, всякая у нас, в городе-то, за него пошла; ну, а он ко мне сватался. В доме-то что у них из-за этого было, страсти божьи, как, бывало, расскажут. Мать у него была почтенная старуха, древняя такая и строгая. Я-то тогда девчонка была, ничего этого не понимала. Уж не знаю, как там покойничек Естифей-то Ефимыч все это с маменькой своей уладил, только так о спажинках прислали к тятеньке сватов. — Ну? — Ну и выдали меня замуж, в церкви так в нашей венчали, по-нашему. А тут я годочек всего один с мужем-то пожила, да и овдовела, Дитя родилось, да и умерло, все, как говорила вам, — тятенька тоже померли еще прежде. — А вы в монастырь и пошли? — Да и пошла вот. — А с мужем вы счастливы были? — Известно как замужем. Сама хорошо себя ведешь, так и тебе хорошо. Я ж мужа почитала, и он меня жалел. — Обижала она вас? — Нет, обиды чтоб так не было, а все, разумеется, за веру мою да за бедность сердились, все мужа, бывало, урекают, что взял неровню; ну, а мне мужа жаль, я, бывало, и заплачу. Вот из чего было, все из моей дурости. — Жарко каково!— проговорила Феоктиста, откинув с плеча креповое покрывало. — Снимите шапку. — И то. Феоктиста сняла бархатную шапку, и золотисто-русая коса, вырвавшись из-:под сдерживавшей ее шапки, рассыпалась по черной ряске. — Господи! какое великолепие! — вскрикнула Лиза. — Что это вы? — Смотри, смотри, Женни, какие волосы! — Что вы, что вы это, — закрасневшись, лепетала сестра Феоктиста и протянула руку к только что снятой шапке; но Лиза схватила ее за руки и, любуясь монахиней, несколько раз крепко ее поцеловала. Женни тоже неотказалась от этого удовольствия и, перегнув к себе стройный стан Феоктисты,, обе девушки с восторгом целовали ее своими свежими устами. — Что это вы? — опять пролепетала монахиня. — Какая вы красавица, сестра Феоктиста! — Спаси господи и помилуй; что это вам вздумалось! Искушение с вами, с мирскими, право. Сестра Феоктиста набожно перекрестилась и добавила: — Ну, так вот я уж вам доскажу. Вышедши замуж-то, я затяжелела; «у, брюхом-то мне то того, то другого смерть вот как хочется. А великий пост был: у нас в доме, как вот словно в монастыре, опричь грибов ничего не варили, да и то по середам и по пятницам без масла. Маменька строго это соблюдала. А мне то это икры захочется, то рыбы соленой, да так захочется, что вот просто душенька моя выходит. Я, бывало, это Естифею Ефимычу ночью скажу, а он днем припасет, пронесет мне в кармане, а как спать ляжем с ним, я пологом задернусь на кровати, да и ем. Грех это так есть-то, богу помолимшись, ну а я уж никак стерпеть не могла. Брюхом это часто у женщин Феоктиста утерла слезы, наполнившие длинные ресницы ее больших голубых глаз, и продолжала: — В самый в страстной вторник задумалось мне про селянку с рыбой. Вот умираю, хочу селянку с севрюжинкой, да и только. Пришел муж из лавки, легли спать, я ему это и сказываю про свое про хотенье-то. «Что ты, говорит, дура, какие дни! Люди теперь хлеба мало вкушают, а ты что задумала? Молись, говорит, больше, все пройдет». А я вместо молитвы-то целовать его да упрашивать: «Голубчик, говорю, сокол мой ясный, Естифей Ефимыч! уважь ты меня раз, я тебя сто раз уважу». Пристаю к нему: «Ручки, ножки, говорю, тебе перецелую, только уважь, покорми ты меня селяночкой». Знала я, что как пристанешь к нему с лаской, беспременно он тебе сделает. Смотрю, точно уж, говорит: «Только как, говорит, пронести? Пронести никак нельзя». Это и правда. Рыбу там или икру можно как в кармане пронесть, а селянку жидкую, никак нельзя. Так я это в горе и заснула. Утром, гляжу, муж толк меня под бок: «Прибежи, говорит, часов в двенадцать в лавку». Я догадалась, опять-таки его расцеловала. Ох, боже, боже мой, боже мой!..великая я грешница перед тобою!.. Жду не дождусь. Только пробило одиннадцать часов, я и стала надевать шубейку, чтоб к мужу-то идти, да только что хотела поставить ногу на порог, а в двери наш молодец из лавки, как есть полотно бледный. «Что ты, что ты, Герасим? — спрашиваем его с маменькой, а он и слова не выговорит. — Что, мол,, пожар, что ли?» В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: «Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули». — «Как потонул? где?» — «К городничему, говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, — это я-то, — придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат на берегу: обломился, обломился, потонул. Побегли, — ничего уж не видно, только дыра во льду и водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх». Ничего тут уж я и не помню. Побегли к городничему, и городничий сам пришел. «Он, говорит, у меня не был, а был у повара, севрюги кусок принес, просил селянку сварить». Это в трактир-то на-станцию ему нельзя было идти, далеко, да и боязно, — А домик ваш? — Так свекровь его взяла, а мне тут полкельи поставила. — И ничего вам не дают? — Нет, на что же мне, я работаю. Мне разве много нужно? — Зачем же вы ей отдали? — Да пусть. На что мне. Так оставила ей. — И тут вам, говорите, хорошо? — Хорошо, молюсь да работаю, что ж мне. Конечно, иной раз... — Что, скучно? — Нет, спаси господи и помилуй! А все вот за эту...за красоту-то, что вы говорите. Не то, так то выдумают. — Что ж, кому мешает ваша красота? — Да так, неш это по злобе! Так враг-то смущает. Он ведь в мире так не смущает, а здесь, где блюдутся, он тут и вередует. — Вам жаль вашего мужа? — Очень жаль! Ах, как жаль. И где он, где его тело-то понесли быстрые воды весенние. Молюсь я, молюсь за него, а все не смолить мне моего греха. — Вы его любили? — Как же не любить мужа! — А дитя тоже жаль? — Не знаю уж, как и сказать, кого больше жаль! Дитя жаль, да все не так, все усну, так забуду, а мужа и во сне-то не забуду. И во сне он меня мучит. Молюсь, молюсь создателю: «Господи, успокой ты его, отжени от меня грех мой». А только усну, только заведу глаза, а он надо мною стоит. Вот совсем стоит. Чувствую, холодный такой, мокрый весь, синий, как известно, утопленник, а потом будто белеет; лицо опять человеческое становится, глазами смотрит все на меня и совсем как живой, совсем живой. Просто вот берет меня за плечи, целует, «Феня, говорит, моя, друг мой!» ...Сестра Феоктиста остановилась, долго смотрела молча в одну точку темной стены и потом неожиданно, дернув на себе ряску, тревожно проговорила: — Кудри его черные вот так по лицу по моему... Ах ты господи! боже мой! Когда ж эти сны кончатся? Когда ты успокоишь и его душеньку и меня, грешницу нераскаянную. Тихо, без всякого движения сидела на постели монахиня, устремив полные благоговейных слез глаза на озаренное лампадой распятие, молча смотрели на нее девушки. Всенощная кончилась, под окном послышались шаги и голос игуменьи, возвращавшейся с матерью Манефой. Сестра Феоктиста быстро встала, надела свою шапку с покрывалом и, поцеловав обеих девиц, быстро скользнула в двери игуменьиной кельи.