Обыкновенная история. Эпилог

Вот что, спустя года четыре после вторичного приезда Александра в Петербург, происходило с главными действующими лицами этого романа. В одно утро Петр Иваныч ходил взад и вперед по своему кабинету. Это уже был не прежний бодрый, полный и стройный Петр Иваныч, всегда с одинаково покойным взором, с гордо поднятою головою и прямым станом. От лет ли, от обстоятельств ли, но он как будто опустился. Движения его были не так бодры, взгляд не так тверд и самоуверен. В бакенбардах и висках светилось много седых волос. Видно было, что он отпраздновал пятидесятилетний юбилей своей жизни. Он ходил немного сгорбившись. Особенно странно было видеть на лице этого бесстрастного и покойного человека — каким мы его до сих пор знали — более нежели заботливое, почти тоскливое выражение, хотя оно и имело свойственный Петру Иванычу характер. Он как будто был в недоумении. Он делал шага два и вдруг останавливался посреди комнаты или скорыми шагами отмеривал два-три конца от одного угла до другого. Казалось, его посетила непривычная дума. На кресле близ стола сидел невысокого роста, полный человек с крестом на шее, в застегнутом наглухо фраке, положив одну ногу на другую. Недоставало только в руках трости с большим золотым набалдашником, той классической трости, по которой читатель, бывало, сейчас узнавал доктора в романах и повестях. Может быть, доктору и пристала эта булава, с которою он от нечего заведений, и врач для бедных, и непременный посетитель всех консультаций; у него и огромная практика. Он не снимает даже перчатки с левой руки, не снимал бы и с правой, если б не надо было щупать пульса; не расстегивает никогда фрака и почти не садится. Доктор уж не раз перекладывал от нетерпения то левую ногу на правую, то правую на левую. Ему давно пора ехать, а Петр Иваныч всё ничего не говорит. Наконец! — Что делать, доктор? — спросил Петр Иваныч, вдруг остановясь перед ним. — Ехать в Киссинген, — отвечал доктор, — одно средство. У вас припадки стали повторяться слишком часто... — Э! вы всё обо мне! — перебил Петр Иваныч, — я вам говорю о жене. Мне за пятьдесят лет, а она в цветущей поре, ей надо жить; и если здоровье ее начинает угасать с этих пор... — Вот уж и угасать! — заметил доктор. — Я сообщил вам только свои опасения на будущее время, а теперь еще нет ничего... Я только хотел сказать, что здоровье ее... или не здоровье, а так, она... как будто не в нормальном положении... — Не всё ли равно? Вы вскользь сделали ваше замечание, да и забыли, а я с тех пор слежу за ней пристально и с каждым днем открываю в ней новые, неутешительные перемены — и вот три месяца не знаю покоя. Как я прежде не видал — не понимаю! Должность и дела отнимают у меня и время, и здоровье... а вот теперь, пожалуй, и жену. Он опять пустился шагать по комнате. — Вы сегодня расспрашивали ее? — спросил он, помолчав. — Да; но она ничего в себе не замечает. Я сначала предполагал физиологическую причину: у нее не было детей... но, кажется, нет! Может быть, причина чисто психологическая... — Еще легче! — заметил Петр Иваныч. — А может быть, и ничего нет. Подозрительных симптомов решительно никаких! Это так... вы засиделись слишком долго здесь, в этом болотистом климате. Ступайте на юг: освежитесь, наберитесь новых впечатлений и посмотрите, что будет. Лето проживите в Киссингене, возьмите курс вод, а осень в Италии, зиму в Париже: уверяю вас, что накопления слизей, раздражительности... как не бывало! Петр Иваныч почти не слушал его. — Психологическая причина! — сказал он вполголоса и покачал головой. — То есть, вот видите ли, почему я говорю психологическая, — сказал доктор, — иной, не зная вас, мог бы подозревать тут какие-нибудь заботы... или не заботы... а подавленные желания... иногда бывает нужда, недостаток... я хотел навести вас на мысль... — Нужда, желания! — перебил Петр Иваныч, — все ее желания предупреждаются; я знаю ее вкус, привычки. А нужда... гм! Вы видите наш дом, знаете, как мы живем?.. — Хороший дом, славный дом, — сказал доктор, — чудесный... повар и какие сигары! А что этот приятель ваш, что в Лондоне живет... перестал присылать вам херес? Что-то нынешний год не видать у вас... — Как коварна судьба, доктор! уж я ли не был осторожен с ней? — начал Петр Иваныч с несвойственным ему жаром, — взвешивал, кажется, каждый свой шаг... нет, где-нибудь да подкосит, и когда же? при всех удачах, на такой карьере... А! Он махнул рукой и продолжал ходить. — Что вы тревожитесь так? — сказал доктор, — опасного решительно ничего нет. Я повторяю вам, что сказал в первый раз, то есть что организм ее не тронут: разрушительных симптомов нет. Малокровие, некоторый упадок сил... — вот и всё! — Безделица! — сказал Петр Иваныч. — Нездоровье ее отрицательное, а не положительное, — продолжал доктор. — Будто одна она? Посмотрите на всех нездешних уроженцев: на что они похожи? Ступайте, ступайте отсюда. А если нельзя ехать, развлекайте ее, не давайте сидеть, угождайте, вывозите; больше движения и телу, и духу: и то, и другое у ней в неестественном усыплении. Конечно, со временем оно может пасть на легкие или... — Прощайте, доктор! я пойду к ней, — сказал Петр Иваныч и скорыми шагами пошел в кабинет жены. Он остановился у дверей, тихо раздвинул портьеры и устремил на жену беспокойный взгляд. Она... что же особенного заметил в ней доктор? Всякий, увидев ее в первый раз, нашел бы в ней женщину, каких много в Петербурге. Бледна, это правда: взгляд у ней матовый, блуза свободно и ровно стелется по плоским плечам и гладкой груди; движения медленны, почти вялы... Но разве румянец, блеск глаз и огонь движений — отличительные признаки наших красавиц? А прелесть форм... Ни Фидий, ни Пракситель не нашли бы здесь Венер для своего резца. Нет, не пластической красоты надо искать в северных красавицах: они — не статуи; им не дались античные позы, в которых увековечилась красота греческих женщин, да не из чего и строить этих поз: нет тех безукоризненно правильных контуров тела... Чувственность не льется из глаз их жарким потоком лучей; на полуоткрытых губах не млеет та наивно-сладострастная улыбка, какою горят уста южной женщины. Нашим женщинам дана в удел другая, высшая красота. Для резца неуловим этот блеск мысли в чертах лиц их, эта борьба воли с страстью, игра не высказываемых языком движений души с бесчисленными, тонкими оттенками лукавства, мнимого простодушия, гнева и доброты, затаенных радостей и страданий... всех этих мимолетных молний, вырывающихся из концентрической души... Как бы то ни было, но видевший в первый раз Лизавету Александровну не заметил бы в ней никакого расстройства. Тот только, кто знал ее прежде, кто помнил свежесть лица ее, блеск взоров, под которым, бывало, трудно рассмотреть цвет глаз ее — так тонули они в роскошных, трепещущих волнах света, кто помнил ее пышные плечи и стройный бюст, тот с болезненным изумлением взглянул бы на нее теперь, сердце его сжалось бы от сожаления, если он не чужой ей, как теперь оно сжалось, может быть, у Петра Иваныча, в чем он боялся признаться самому себе. Он тихо вошел в кабинет и сел подле нее. — Что ты делаешь? — спросил он. — Вот просматриваю расходную книжку, — отвечала она. — Вообрази, Петр Иваныч: в прошедшем месяце на один стол вышло около полуторы тысячи рублей: это ни на что не похоже! Он, не говоря ни слова, взял у ней книжку и положил на стол. — Послушай, — начал он, — доктор говорит, что здесь моя болезнь может усилиться: он советует ехать на воды за границу. Что ты скажешь? — Что же мне сказать? Тут, я думаю, голос доктора важнее моего. Надо ехать, если он советует. — А ты? Желала ли бы ты сделать этот вояж? — Пожалуй. — Но, может быть, ты лучше хотела бы остаться здесь? — Хорошо, я останусь. — Что же из двух? — спросил Петр Иваныч с некоторым нетерпением. — Распоряжайся и собой, и мной, как хочешь, — отвечала она с унылым равнодушием, — велишь — я поеду, нет — останусь здесь... — Оставаться здесь нельзя, — заметил Петр Иваныч, — доктор говорит, что и твое здоровье несколько пострадало... от климата. — С чего он взял? — сказала Лизавета Александровна, — я здорова, я ничего не чувствую. — Продолжительное путешествие, — говорил Петр Иваныч, — тоже может быть для тебя утомительно; не хочешь ли ты пожить в Москве у тетки, пока я буду за границею? — Хорошо; я, пожалуй, поеду в Москву. — Или не съездить ли нам обоим на лето в Крым? — Хорошо и в Крым. Петр Иваныч не выдержал: он встал с дивана и начал, как у себя в кабинете, ходить по комнате, потом остановился перед ней. — Тебе всё равно, где ни быть? — спросил он. — Всё равно, — отвечала она. — Отчего же? Она, ничего не отвечая на это, взяла опять расходную тетрадь со стола. — Воля твоя, Петр Иваныч, — заговорила она, — нам надо сократить расходы: как, тысяча пятьсот рублей на один стол... Он взял у ней тетрадь и бросил под стол. — Что это так занимает тебя? — спросил он, — или денег тебе жаль? — Как же не занимать? Ведь я твоя жена! Ты же сам учил меня... а теперь упрекаешь, что я занимаюсь... Я делаю свое дело! — Послушай, Лиза! — сказал Петр Иваныч после краткого молчания, — ты хочешь переделать свою натуру, осилить волю... это нехорошо. Я никогда не принуждал тебя: ты не уверишь меня, чтоб эти дрязги (он указал на тетрадь) могли занимать тебя. Зачем ты хочешь стеснять себя? Я предоставляю тебе полную свободу... — Боже мой! зачем мне свобода? — сказала Лизавета Александровна, — что я стану с ней делать? Ты до сих пор так хорошо, так умно распоряжался и мной, и собой, что я отвыкла от своей воли; продолжай и вперед; а мне свобода не нужна. Оба замолчали. — Давно, — начал опять Петр Иваныч, — я не слыхал от тебя, Лиза, никакой просьбы, никакого желания, каприза. — Мне ничего не нужно, — заметила она. — У тебя нет никаких особенных... скрытых желаний? — спросил он с участием, пристально глядя на нее. Она колебалась, говорить или нет. Петр Иваныч заметил это. — Скажи, ради Бога, скажи! — продолжал он, — твои желания будут моими желаниями, я исполню их как закон. — Ну хорошо, — отвечала она, — если ты можешь это сделать для меня... то... уничтожь наши пятницы... эти обеды утомляют меня... Петр Иваныч задумался. — Ты и так живешь взаперти, — сказал он, помолчав, — а когда к нам перестанут собираться приятели по пятницам, ты будешь совершенно в пустыне. Впрочем, изволь; ты желаешь этого — будет исполнено. Что ж ты станешь делать? — Ты передай мне свои счеты, книги, дела... я займусь... — сказала она и потянулась под стол поднять расходную тетрадь. Петру Иванычу это показалось худо скрытым притворством. — Лиза!.. — с упреком сказал он. Книжка осталась под столом. — А я думал, не возобновишь ли ты некоторых знакомств, которые мы совсем оставили? Для этого я хотел дать бал, чтоб ты рассеялась, выезжала бы сама... — Ах нет, нет! — с испугом заговорила Лизавета Александровна, — ради Бога, не нужно! Как можно... бал! — Что ж это так пугает тебя? В твои лета бал не теряет своей занимательности; ты еще можешь танцевать... — Нет, Петр Иваныч, прошу тебя, не затевай! — заговорила она с живостью, — заботиться о туалете, одеваться, принимать толпу, выезжать — Боже сохрани! — Ты, кажется, весь век хочешь проходить в блузе? — Да, если ты позволишь, я бы не сняла ее. Зачем наряжаться? и трата денег, и лишние хлопоты без всякой пользы. — Знаешь что? — вдруг сказал Петр Иваныч, — говорят, на нынешнюю зиму ангажирован сюда Рубини; у нас будет постоянная итальянская опера; я просил оставить для нас ложу — как ты думаешь? Она молчала. — Лиза! — Напрасно... — сказала она робко, — я думаю, и это будет мне утомительно... я устаю... Петр Иваныч склонил голову, подошел к камину и, облокотясь на него, смотрел... как бы это сказать? с тоской не с тоской, а с тревогой, с беспокойством и с боязнью на нее. — Отчего, Лиза, это... — начал было он и не договорил: слово «равнодушие» не сошло у него с языка. Он долго молча глядел на нее. В ее безжизненно-матовых глазах, в лице, лишенном игры живой мысли и чувств, в ее ленивой позе и медленных движениях он прочитал причину того равнодушия, о котором боялся спросить; он угадал ответ тогда еще, когда и против всякого законного проявления чувства... Методичность и сухость его отношений к ней простерлись, без его ведома и воли, до холодной и тонкой тирании, и над чем? над сердцем женщины! За эту тиранию он платил ей богатством, роскошью, всеми наружными и сообразными с его образом мыслей условиями счастья — ошибка ужасная, тем более ужасная, что она сделана была не от незнания, не от грубого понятия его о сердце — он знал его, — а от небрежности, от эгоизма! Он забывал, что она не служила, не играла в карты, что у ней не было завода, что отличный стол и лучшее вино почти не имеют цены в глазах женщины, а между тем он заставлял ее жить этою жизнью. Петр Иваныч был добр; и если не по любви к жене, то по чувству справедливости он дал бы бог знает что, чтоб поправить зло; но как поправить? Не одну ночь провел он без сна с тех пор, как доктор сообщил ему свои опасения насчет здоровья жены, стараясь отыскать средства примирить ее сердце с настоящим положением и восстановить угасающие силы. И теперь, стоя у камина, он размышлял о том же. Ему пришло в голову, что, может быть, в ней уже таится зародыш опасной болезни, что она убита бесцветной и пустой жизнью... Холодный пот выступал у него на лбу. Он терялся в процвела бы здоровьем, счастьем и на воды не понадобилось бы ехать. Но сказать и доказать — две вещи разные. Чтоб доказать это, надо точно иметь страсть. А порывшись в душе своей, Петр Иваныч не нашел там и следа страсти. Он чувствовал только, что жена была необходима ему, — это правда, но наравне с прочими необходимостями жизни, необходима по привычке. Он, пожалуй, не прочь бы притвориться, сыграть роль любовника, как ни смешно в пятьдесят лет вдруг заговорить языком было нужно и возможно. У него уже три месяца шевелилась мысль, которая прежде показалась бы ему нелепостью, а теперь — другое дело! Он берег ее на случай крайности: крайность настала, и он решился исполнить свой план. «Если это не поможет, — думал он, — тогда нет спасенья! будь что будет!» Петр Иваныч решительными шагами подошел к жене и взял ее за руку. — Ты знаешь, Лиза, — сказал он, — какую роль я играю в службе: я считаюсь самым дельным чиновником в министерстве. Нынешний год буду представлен в тайные советники и, конечно, получу. Не думай, чтоб карьера моя кончилась этим: я могу еще идти вперед... и пошел бы... Она смотрела на него с удивлением, ожидая, к чему это поведет. — Я никогда не сомневалась в твоих способностях, — сказала она. — Я вполне уверена, что ты не остановишься на половине дороги, а пойдешь до конца... — Нет, не пойду: я на днях подам в отставку. — В отставку? — спросила она с изумлением, выпрямившись. — Да. — Зачем? — Слушай еще. Тебе известно, что я расчелся со своими компаньонами и завод принадлежит мне одному. Он приносит мне до сорока тысяч чистого барыша, без всяких хлопот. Он идет как заведенная машина. — Знаю; так что ж? — спросила Лизавета Александровна. — Я его продам. — Что ты, Петр Иваныч! Что с тобой? — с возрастающим изумлением говорила Лизавета Александровна, глядя на него с испугом, — для чего всё это? Я не опомнюсь, понять не могу... — Не-уже-ли не можешь понять? — Нет!.. — в недоумении сказала Лизавета Александровна. — Ты не можешь понять, что, глядя, как ты скучаешь, как твое здоровье терпит... от климата, я подорожу своей карьерой, заводом, не увезу тебя вон отсюда? не посвящу остатка жизни тебе?.. Лиза! неужели ты считала меня неспособным к жертве?.. — прибавил он с упреком. — Так это для меня! — сказала Лизавета Александровна, едва приходя в себя, — нет, Петр Иваныч! — живо заговорила она, сильно встревоженная, — ради Бога, никакой жертвы для меня! Я не приму ее — слышишь ли? решительно не приму! Чтоб ты перестал трудиться, отличаться, богатеть — и для меня! Боже сохрани! Я не стою этой жертвы! Прости меня: я была мелка для тебя, ничтожна, слаба, чтобы понять и оценить твои высокие цели, благородные труды... Тебе не такую женщину надо было... — Еще великодушие! — сказал Петр Иваныч, пожимая плечами. — Мои намерения неизменны, Лиза! — Боже, Боже, что я наделала! Я была брошена как камень на твоем пути; я мешаю тебе... Что за странная моя судьба! — прибавила она почти с отчаянием. — Если человеку не хочется, не нужно жить... неужели Бог не сжалится, не возьмет меня? Мешать тебе... — Напрасно ты думаешь, что эта жертва тяжела для меня. Полно жить этой деревянной жизнью! Я хочу отдохнуть, успокоиться; а где я успокоюсь, как не наедине с тобой?.. Мы поедем в Италию. — Петр Иваныч! — сказала она, почти плача, — ты добр, благороден... я знаю, ты в состоянии на великодушное притворство... но, может быть, жертва бесполезна, может быть, уж... поздно, а ты бросишь свои дела... — Пощади меня, Лиза, и не добирайся до этой мысли, — возразил Петр Иваныч, — иначе ты увидишь, что я не из железа создан... Я повторяю тебе, что я хочу жить не одной головой: во мне еще не всё застыло. Она глядела на него пристально, с недоверчивостью. — И это... искренно? — спросила она, помолчав, — ты точно хочешь покоя, уезжаешь не для меня одной? — Нет: и для себя. — А если для меня, я ни за что, ни за что... — Нет, нет! я нездоров, устал... хочу отдохнуть... Она подала ему руку. Он с жаром поцеловал ее. — Так едем в Италию? — спросил он. — Хорошо, поедем, — отвечала она монотонно. У Петра Иваныча — как гора с плеч. «Что-то будет!» — подумал он. Долго сидели они, не зная, что сказать друг другу. Неизвестно, кто первый прервал бы молчание, если б они оставались еще вдвоем. Но вот в соседней комнате послышались торопливые шаги. Явился Александр. Как он переменился! Как пополнел, оплешивел, как стал румян! С каким достоинством он носит свое выпуклое брюшко и орден на шее! Глаза его сияли радостью. Он с особенным чувством поцеловал руку у тетки и пожал дядину руку... — Откуда? — спросил Петр Иваныч. — Угадайте, — отвечал Александр значительно. — У тебя сегодня какая-то особенная прыть, — сказал Петр Иваныч, глядя на него вопросительно. — Бьюсь об заклад, что не угадаете! — говорил Александр. — Лет десять или двенадцать назад однажды ты, я помню, вот этак же вбежал ко мне, — заметил Петр Иваныч, — еще разбил у меня что-то... тогда я сразу догадался, что ты влюблен, а теперь... ужели опять? Нет, не может быть: ты слишком умен, чтоб... Он взглянул на жену и вдруг замолчал. — Не угадываете? — спросил Александр. Дядя глядел на него и всё думал. — Уж не... женишься ли ты? — сказал он нерешительно. — Угадали! — торжественно воскликнул Александр. — Поздравьте меня. — В самом деле? На ком? — спросили и дядя и тетка. — На дочери Александра Степаныча. — Неужели? Да ведь она богатая невеста, — сказал Петр Иваныч. — И отец... ничего? — Я сейчас от них. Отчего отцу не согласиться? Напротив, он со слезами на глазах выслушал мое предложение; обнял меня и сказал, что теперь он может умереть спокойно: что он знает, кому вверяет счастье дочери... «Идите, говорит, только по следам вашего дядюшки!» — Он сказал это? Видишь, и тут не без дядюшки! — А что сказала дочь? — спросила Лизавета Александровна. — Да... она... так, как, знаете, все девицы, — отвечал Александр, — ничего не сказала, только покраснела; а когда я взял ее за руку, так пальцы ее точно играли на фортепьяно в моей руке... будто дрожали. — Ничего не сказала! — заметила Лизавета Александровна. — Неужели вы не взяли на себя труда выведать об этом у ней до предложения? Вам всё равно? Зачем же вы женитесь? — Как зачем? Не всё же так шататься! Одиночество наскучило; пришла пора, ma tante, усесться на месте, основаться, обзавестись своим домком, исполнить долг... Невеста же хорошенькая, богатая... Да вот дядюшка скажет вам, зачем женятся: он так обстоятельно рассказывает... Петр Иваныч, тихонько от жены, махнул ему рукой, чтоб он не ссылался на него и молчал, но Александр не заметил. — А может быть, вы не нравитесь ей? — говорила Лизавета Александровна, — может быть, она любить вас не может — что вы на это скажете? — Дядюшка, что бы сказать? Вы лучше меня говорите... Да вот я приведу ваши же слова, — продолжал он, не замечая, что дядя вертелся на своем месте и значительно кашлял, чтоб замять эту речь, — женишься по любви, — говорил Александр, — любовь пройдет и будешь жить привычкой; женишься не по любви — и придешь к тому же результату: привыкнешь к жене. Любовь любовью, а женитьба женитьбой; эти две вещи не всегда сходятся, а лучше, когда не сходятся... Не правда ли, дядюшка? ведь вы так учили... Он взглянул на Петра Иваныча и вдруг остановился, видя, что дядя глядит на него свирепо. Он, с разинутым ртом, в недоумении, поглядел на тетку, потом опять на дядю и замолчал. Лизавета Александровна задумчиво покачала головой. — Ну так ты женишься? — сказал Петр Иваныч. — Вот теперь пора, с Богом! А то хотел было в двадцать три года. — Молодость, дядюшка, молодость! — То-то молодость. Александр задумался и потом улыбнулся. — Что ты? — спросил Петр Иваныч. — Так: мне пришла в голову одна несообразность... — Какая? — Когда я любил... — отвечал Александр в раздумье, — тогда женитьба не давалась... — А теперь женишься, да любовь не дается, — прибавил дядя, и оба они засмеялись. — Из этого следует, дядюшка, что вы правы, полагая привычку главным... Петр Иваныч опять сделал ему зверское лицо. Александр замолчал, не зная, что подумать. — Женишься на тридцать пятом году, — говорил Петр Иваныч, — это в порядке. А помнишь, как ты тут бесновался в конвульсиях, кричал, что тебя возмущают неравные браки, что невесту влекут как жертву, убранную цветами и алмазами, и толкают в объятия пожилого человека, большею частью некрасивого, с лысиной. Покажи-ка голову. — Молодость, молодость, дядюшка! Не понимал сущности дела, — говорил Александр, заглаживая рукой волосы. — Сущность дела, — продолжал Петр Иваныч. — А бывало, помнишь, как ты был влюблен в эту, как ее... Наташу, что ли? «Бешеная ревность, порывы, небесное блаженство»... куда всё это девалось?.. — Ну, ну, дядюшка, полноте! — говорил Александр, краснея. — Где «колоссальная страсть, слезы»?.. — Дядюшка! — Что? Полно предаваться «искренним излияниям», полно рвать желтые цветы! «Одиночество наскучило»... — О, если так, дядюшка, я докажу, что не я один любил, бесновался, ревновал, плакал... позвольте, позвольте, у меня имеется письменный документ... Он вынул из кармана бумажник и, порывшись довольно долго в бумагах, вытащил какой-то ветхий, почти развалившийся и пожелтевший листок бумаги. — Вот, ma tante, — сказал он, — доказательство, что дядюшка не всегда был такой рассудительный, насмешливый и положительный человек. И он ведал искренние излияния и передавал их не на гербовой бумаге, и притом особыми чернилами. Четыре года таскал я этот лоскуток с собой и всё ждал случая уличить дядюшку. Я было и забыл о нем, да вы же сами напомнили. — Что за вздор? Я ничего не понимаю, — сказал Петр Иваныч, глядя на лоскуток. — А вот, вглядитесь. Александр поднес бумажку к глазам дяди. Вдруг лицо Петра Иваныча потемнело. — Отдай! отдай, Александр! — закричал он торопливо и хотел схватить лоскуток. Но Александр проворно отдернул руку. Лизавета Александровна с любопытством смотрела на них. — Нет, дядюшка, не отдам, — говорил Александр, — пока не сознаетесь здесь, при тетушке, что и вы когда-то любили, как я, как все... Или иначе этот документ передастся в ее руки, в вечный упрек вам. — Варвар! — закричал Петр Иваныч, — что ты делаешь со мной? — Вы не хотите? — Ну, ну: любил. Подай. — Нет, позвольте, что вы бесновались, ревновали? — Ну ревновал, бесновался... — говорил, морщась, Петр Иваныч. — Плакали? — Нет, не плакал. — Неправда! я слышал от тетушки: признавайтесь. — Язык не ворочается, Александр: вот разве теперь заплачу. — Ma tante! извольте документ. — Покажите, что это такое? — спросила она, протягивая руку. — Плакал, плакал! Подай! — отчаянно возопил Петр Иваныч. — Над озером? — Над озером. — И рвали желтые цветы? — Рвал. Ну тебя совсем! Подай! — Нет, не всё: дайте честное слово, что вы предадите вечному забвению мои глупости и перестанете колоть мне ими глаза. — Честное слово. Александр отдал лоскуток. Петр Иваныч схватил его, зажег спичку и тут же сжег бумажку. — Скажите мне, по крайней мере, что это такое? — спросила Лизавета Александровна. — Нет, милая, этого и на Страшном суде не скажу, — отвечал Петр Иваныч. — Да неужели я писал это? Быть не может... — Вы, дядюшка! — перебил Александр. — Я, пожалуй, скажу, что тут написано: я наизусть знаю: «Ангел, обожаемая мною...» — Александр! Навек поссоримся! — закричал Петр Иваныч сердито. — Краснеют, как преступления, — и чего! — сказала Лизавета Александровна, — первой, нежной любви. Она пожала плечами и отвернулась от них. — В этой любви так много... глупого, — сказал Петр Иваныч мягко, вкрадчиво. — Вот у нас с тобой и помину не было об искренних излияниях, о цветах, о прогулках при луне... а ведь ты любишь же меня... — Да, я очень... привыкла к тебе, — рассеянно отвечала Лизавета Александровна. Петр Иваныч начал в задумчивости гладить бакенбарды. — Что, дядюшка, — спросил Александр шепотом, — это так и надо? Петр Иваныч мигнул ему, как будто говоря: «Молчи». — Петру Иванычу простительно так думать и поступать, — сказала Лизавета Александровна, — он давно такой, и никто, я думаю, не знал его другим; а от вас, Александр, я не ожидала этой перемены... Она вздохнула. — О чем вы вздохнули, ma tante? — спросил он. — О прежнем Александре, — отвечала она. — Неужели вы желали бы, ma tante, чтоб я остался таким, каким был лет десять назад? — возразил Александр. — Дядюшка правду говорит, что эта глупая мечтательность... Лицо Петра Иваныча начало свирепеть. Александр замолчал. — Нет, не таким, — отвечала Лизавета Александровна, — как десять лет, а как четыре года назад: помните, какое письмо вы написали ко мне из деревни? Как вы хороши были там! — Я, кажется, тоже мечтал там, — сказал Александр. — Нет, не мечтали. Там вы поняли, растолковали себе жизнь; там вы были прекрасны, благородны, умны... Зачем не остались такими? Зачем это было только на словах, на бумаге, а не на деле? Это прекрасное мелькнуло, как солнце из-за туч, — на одну минуту... — Вы хотите сказать, ma tante, что теперь я... не умен и... не благороден... — Боже сохрани! нет! Но теперь вы умны и благородны... по-другому, не по-моему... — Что делать, ma tante? — сказал с громким вздохом Александр, — век такой. Я иду наравне с веком: нельзя же отставать! Вот я сошлюсь на дядюшку, приведу его слова... — Александр! — свирепо сказал Петр Иваныч, — пойдем на минуту ко мне в кабинет: мне нужно сказать тебе одно слово. Они пришли в кабинет. — Что это за страсть пришла тебе сегодня ссылаться на меня? — сказал Петр Иваныч. — Ты видишь, в каком положении жена? — Что такое? — с испугом спросил Александр. — Ты ничего не замечаешь? А то, что я бросаю службу, дела — всё, и еду с ней в Италию. — Что вы, дядюшка? — в изумлении воскликнул Александр, — ведь вам нынешний год следует в тайные советники... — Да видишь: тайная советница-то плоха... Он раза три задумчиво прошелся взад и вперед по комнате. — Нет, — сказал он, — моя карьера кончена! Дело сделано: судьба не велит идти дальше... пусть! — Он махнул рукой. — Поговорим лучше о тебе, — сказал он, — ты, кажется, идешь по моим следам... — Приятно бы, дядюшка! — прибавил Александр. — Да! — продолжал Петр Иваныч, — в тридцать с небольшим лет — коллежский советник, хорошее казенное содержание, посторонними трудами заработываешь много денег да еще вовремя женишься на богатой... Да, Адуевы делают свое дело! Ты весь в меня, только недостает боли в пояснице... — Да уж иногда колет... — сказал Александр, дотронувшись до спины. — Всё это прекрасно, разумеется кроме боли в пояснице, — продолжал Петр Иваныч, — я, признаюсь, не думал, чтоб из тебя вышло что-нибудь путное, когда ты приехал сюда. Ты всё забирал себе в голову замогильные вопросы, улетал в небеса... но всё прошло — и слава Богу! Я сказал бы тебе: продолжай идти во всем по моим следам, только... — Только что, дядюшка? — Так... я хотел бы тебе дать несколько советов... насчет будущей твоей жены... — Что такое? это любопытно. — Да нет! — продолжал Петр Иваныч, помолчав, — боюсь, как бы хуже не наделать. Делай, как знаешь сам: авось догадаешься... Поговорим лучше о твоей женитьбе. Говорят, у твоей невесты двести тысяч приданого — правда ли! — Да, двести отец дает да сто от матери осталось. — Так это триста! — закричал Петр Иваныч почти с испугом. — Да еще он сегодня сказал, что все свои пятьсот душ отдает нам теперь же в полное распоряжение, с тем чтоб выплачивать ему восемь тысяч ежегодно. Жить будем вместе. Петр Иваныч вскочил с кресел с несвойственною ему живостью. — Постой, постой! — сказал он, — ты оглушил меня: так ли я слышал? повтори, сколько? — Пятьсот душ и триста тысяч денег... — повторил Александр. — Ты... не шутишь? — Какие шутки, дядюшка? — И имение... не заложено? — спросил Петр Иваныч тихо, не двигаясь с места. — Нет. Дядя, скрестив руки на груди, смотрел несколько минут с уважением на племянника. — И карьера, и фортуна! — говорил он почти про себя, любуясь им. — И какая фортуна! и вдруг! всё! всё!.. Александр! — гордо, торжественно прибавил он, — ты моя кровь, ты — Адуев! Так и быть, обними меня! И они обнялись. — Это в первый раз, дядюшка! — сказал Александр. — И в последний! — отвечал Петр Иваныч, — это необыкновенный случай. Ну неужели тебе и теперь не нужно презренного металла? Обратись же ко мне хоть однажды. — Ах! нужно, дядюшка: издержек множество. Если вы можете дать десять-пятнадцать тысяч... — Насилу, в первый раз! — провозгласил Петр Иваныч. — И в последний, дядюшка: это необыкновенный случай! — сказал Александр.