54. Н. А. Майкову и его семье. 14—16 сентября 1854. Якутск

14 сентября 1854 г. Якутск. Я получил все ваши письма, посланные с Бутаковым. Ровно через год отвечаю на них. Застали они нас в Татарском проливе, когда мы уже отчаялись в приходе «Дианы», думали, что ее захватил неприятель или она укрылась куда-нибудь в нейтральный порт. «Паллада», по ненадежности, должна была остаться в устьях Амура, и все путешественники готовились уже к возвращению через Сибирь, как вдруг, в один ненастный вечер, пришла «Диана» и ваши письма. Я нисколько не преувеличу, если скажу, что был счастлив этими письмами, перечитывал их через два месяца и опять счастлив! Вот Ваше длинное письмо, бесценная Евгения Петровна, Вы в нем не сообщили мне ни одной новости, почерпнули весь материал из себя, оттого оно так и вышло дружески занимательно, след<овательно), хорошо. Я просидел будто целый вечер с Вами на балконе и ушел домой успокоенный и свободный от желчи и хандры до завтра. Хотя я знаю, что Вы большая лгунья, особенно насчет любви, мужчина держи с Вами ухо востро, но меня Вы успели обольстить, и я верю словам Вашего письма, что Вы меня любите. Не верю я только вашей песне, что Вы «стареетесь». Вы тут же и проговорились, как Вы еще молоды, как в Вас не улеглись многие мечты. Да, я еще не отчаиваюсь, что когда-нибудь, после долгого сиденья на балконе со мной, мы разыграем сцену из «Ромео и Юлии». Дай Бог только нам увидеться. Увидите, что упаду в обморок от волнения, - когда опять войду в Ваш уголок и увижу Вас по-прежнему председательницею семейного комитета. А вот и Ваши строки, милый друг Николай Аполлонович: Вы как будто сказали свое, коротко, сжато и ясно, да и канули в свою мастерскую. Больше и не надо тут, всё. Спасибо Вам за 3 6 3 3 Дружбу«5 и желание возвращения: я уже возвращаюсь, но возвращусь ли, Бог весть! Вы, Аполлон,* как ни скверненько написали, а я уразумел вполне Ваше послание, равно как и Ваше, Старик, и твое, милый мой Бурька (да ты, брат, умеешь писать! говори, кто водил тебе руку), и Ваше, Ю ния Дмитриевна, и Ваше, неизлечимый капитан, — всё это я прочитал с таким усердием и радостью, с каким не прочитал бы никакого Гоголя, никакого Пушкина. Я не говорю Бенедиктова, потому что два полученные от него письма я прочитал тоже с волнением и радостью, как от вас. Отвечать на эти письма через год — бесполезно. Вы, конечно, уже забыли сами их содержание. Поздравляю только вас и себя с умножением Майковых. 0 Теперь и моя обязанность у вас в доме должна увеличиться: играть с детьми, которые будто и мне приходятся внуками. Давность службы в вашей семье дает мне на это права. Ну, теперь опять надоем вам собою. Вам, конечно, через Языкова, Коренева и Бенедиктова, к которым я недавно писал с уехавшим уже в П етербург офицером (Савичем), 1 известно, что в первых числах прошлого месяца началось обратное мое шествие в отеческие края. Вот как это уладилось. Когда решено было оставить «Палладу» в Татарском проливе, адмирал пересел на «Диану» и взял кое-кого из состоявших при нем лиц с собою. 2 Мне предстояла та же участь, и я напрасно несколько раз намекал, что мне пора домой. Он был глух к этому. Я с благодарностью скажу, что он постоянно оказывал мне“ особенное внимание и уважение, перешедшее под конец в какое-то весьма приязненное чувство, и всегда ценил мои труды, конечно, выше того, чего они стоили. 3 Он всё ожидал, что война с Англией не состоится или внезапно кончится и что он в состоянии будет оканчивать свои поручении в Японии и Китае в тех же размерах и не торопясь, как начал, причем ему необходим будет и секретарь. Но известия о разрыве с Англией были так положительны, 4 что надо было думать только о защите фрегата и чести русского флага, следовательно, плавание наше, направленное к мирной и определенной цели, изменялось. 3 Фрегат должен будет крейсировать, может быть, драться, а если и зайдет в Японию, то мимоходом и, вероятно, ненадолго. Словом, цель путешествия изменилась, а с этим прекратилась и надобность во мне. Может быть, фрегату придется ходить по нейтральным портам или долго простоять в одном из них: во всем этом мне нет никаких занятий, и я понапрасну странствовал бы по морям. Всё это дало адмиралу возможность предоставить мне возвратиться через Сибирь в свое министерство, 5 что я и исполняю. Генерал-губернатор Сибири Н. Н. Муравьев был в августе в Татарском проливе и на шкуне «Восток» возвращалсяк Охотским морем в Аян, оттуда в Иркутск. Я и некоторые возвращающиеся с «Паллады» в Россию офицеры примкнули к нему и шумной толпой высыпали, в половине августа, на отечественный берег. 6 Едва я ступил на родную почву, как перестал быть путешественником: я вдруг стал проезжим. Ведь в России нет путешественников, все проезжие. И я вдруг почувствовал, как умалилось достоинство моего звания, когда мне вручили подорожную по казенной надобности, с будущим при мне. А между тем истинное путешествие, в старинном, трудном смысле, словом подвиг, только с этого времени и начался. Да, Евгения Петровна, Вы в письме своем называете меня героем: но что за геройство совершить прекрасное плавание на большом судне, с роскошными каютами, с кухней, библиотекой, 7 в обществе умных людей, по местам, каких и во сне не увидишь? Нет, вот геройство проехать 10 500 верст берегом, вдоль целой части света и местами, где нет дорог, где почти нет почвы под ногами, всё болота, где нет людей, откуда и звери бегут прочь: страшные пустыни, леса, громады гор, горные потоки, все эти леса, горы и реки без имени, некому назвать их. К сожалению, я в этом подвиге не герой! Я проехал всего 1200 верст, то есть десятую часть предстоящего мне пути, и изнемогаю от тоски и нездоровья. В Аяне объявили мне, что вещей с собой много брать нельзя, что вся поклажа везется не на повозках, а на вьючных лошадях, что на каждую лошадь вьючат от 3 до 5 пуд. Я подарил все свои книги одному из наших новых поселений в Татарском проливе 8 и роздал на фрегате® весь запас манильских сигар. Потом сказали мне, что 200 верст надо ехать верхом, потом 600 в(ерст) рекой Майей, потом 180 в<ерст> опять верхом, потом уже 200 верст до самого Якутска на телегах и только под самым Якутском — мол, переправитесь через Лену, а там онам 9 верст ширины. «Всё это было бы очень смешно, ежели не было так скучно». 9 Да Вам смешно, сидя дома, я знаю. Вы уж хохочете, читая это. А мне каково? Двадцать лет я не садился на лошадь, да когда и садился, так всегда чувствовал себя совершенно в ее распоряжении. «А нет ли другого способа езды?» — спросил я. «Есть, в качалке, на двух лошадях, одна спереди, другая сзади», — говорят мне. «Так вот и прекрасно, я поеду». Но мне говорят, что в качалке возят больных старух. И это не поколебало меня, равно как и то, что вот такая-то женщина приехала верхом (сидя по-мужски: дамских седел нет), а такая-то уехала. Я все-таки заказал качалку и, может быть, поехал бы. Но один из приятелей, зная мой характер, ни слова не говоря в день отъезда велел подвести к крыльцу оседланную лошадь. Спрашиваю, где качалка? говорят, не готова. Я сел на лошадь и поехал и вдруг вспомнил, что я когда-то гонялся за зайцами верхом. Это воспоминание так помогло мне, что я в первый день сделал 30 верст и насилу слез с лошади, а потом уже делал по 40 верст, не сходя с седла, и жалел только, что ночь мешала ехать дальше. Мы все разделились на партии, по два и по три человека. Генер(ал)-губернатор уехал с своими вперед дня за три до нас. Я ехал с двумя офицерами. 0 У нас четыре человека прислуги, у меня повар, он же лакей. Это адмиральский повар, отпущенный со мною домой. 1 Повар этот — немалое утешение для меня. Сколько раз," мучимый предвкушением огромного пути, лежал я в дымной, грязной юрте или на лодке на Майе и постепенно успокоивался, глядя, как этот повар суетится со сковородой около якутского чувала или около разложенного на носу лодки огня, как успешно поджаривается котлетка или нами же застреленная на реке утка, а один раз, так купленные мною у якута только что убитые рябчики. Мрачные мысли тихохонько исчезали, я на минуту мирился с судьбой и кушал. Зато сколько раз, среди болот, я в отчаянии слезал с лошади, садился или ложился на поваленный пень и почти решался не ехать вперед, а остаться в лесу. На какую гору подымались мы! Еще об ней в Аяне говорили как о якутском Монблане, но когда мне показали на нее и сказали, что через нее лежит путь, я засмеялся и не поверил. А вышло правда: на нее надо было идти пешком, ехать нельзя: лошади без всадников, одни насилу входят, и то кувыркаются вниз головой. На вершине ее, на самом крутом скате лежит глыба не растаявшего и никогда не тающего льда. Крутизна самая всего с версту, но зато это совершенная стена, и по ней идут зигзагами. Гора вся состоит изп острых неровных больших камней, которые катятся под ногами. Это-то и помогает идти. Зимой ходят в сапогах с подковами, а сани, оленей и пассажиров (прикрепив к санкам) сталкивают с крутизны вниз, потому что съехать нельзя. Гора по-якутски называется Дж укдж ур, что значит «большая выпуклость». Я нанял двух якутов: одного держал за кушак, и он тащил меня, а другой сзади подталкивал, и то я семь раз садился отдыхать. Кроме того всем путешественникам, виноват, проезжим, якуты раздают по толстой палке. У одного якута, который меня вел, пошла, от напряжения, носом кровь. Это была довольно оригинальная картина, и я, несмотря на усталость, любовался ею, когда все наши лошади, числом с вьючными и провожатыми всего 17, изломанной линией потянулись, при понудительных криках якутов, по горе, спотыкаясь, падая и перевертываясь через голову; камни как будто заговорили, катаясь из-под ног. В разных местах взбирались с трудом, в поте лица, люди. Среди всего этого меня поразило одно явление: Тимофей, мой человек и повар, вижу, с распущенными врозь руками, с растрепанными волосами, стремительно бежит по горе, вперегонку с своею лошадью: она прибавит шагу, он вдвое. «Куда ты, зачем, стой, с ума сошел» — кричат ему.Р Он махнул рукой и бежит дальше, откуда взялись эти сверхъестественные силы? Никто не мог понять, что это значит. Явление почти фантастическое. Он с лошадью прежде всех взбежал наверх. Я стал его спрашивать о причине. «Однажды... в Константинополе... с барином...». Одышка не давала ему говорить, мы отложили объяснение до ночлега и, выпив по рюмке уцелевшего портвейна, отправились дальше. Каким гамбсовским креслом 2 показалось мне седло после этого восхождения, как покойно и торжественно ехал я остальные 25 верст. В юрте Тимофей объяснил, что однажды в Турции с барином он ехал из Буюкдере в Константинополь верхом и, слезши на минуту с лошади (зачем, не объяснил), нечаянно выпустил из рук уздечку, лошадь убежала, а он прошел 15 верст пешком. — «Ну, так что ж». — «Так я боялся, что и теперь лошадь уйдет вперед одна, а я останусь». С одним из моих спутников, именно князем Оболенским, приехал из деревни, кругом Америки, на «Диане», его кучер. Тот тешил меня еще больше Тимофея своим воззрением на виденные им страны, Сандвичевские острова, Апаразию (Вальпарайсо) etc., его обращение с змеиными шкурами, разными редкостями, взятыми князем, и между прочим камнями с разных гор. Он просил сделать божескую милость, позволить выбросить камни, говоря, что белья и других хороших вещей некуда деть, а тут каменья вози, а уж ежели возить каменья, так просил взять один камень для точила, который увидал где-то в Бразилии. Между тем сам он, тихонько от барина, запрятал еще на Сандвич(евых) островах в чемодан несколько кокосовых орехов. «Зачем ты набрал этого? — спросил князь, — разве не наелся там, нравится тебе, что ли, это?» — «Нет. Это всё пустое, — с презрением отвечал Ивант относительно вкуса кокоса и вообще всех тропических плодов, — а я видел в Москве в одной лавке, какУ барин какой-то купил по 5 целковых за штуку, так вот хорошо бы привезти». Когда наконец он добрался до седла, то весело засмеялся. «Любезное дело — верхом ехать», — воскликнул он, и гора ему не гора, кочка не кочка. Меня болота доехали. Лошадь уходит по брюхо, а иногда не в силах вытащить ног, дергает, дергает то той, то другой ногой и ляжет на бок. Если болото слишком 0 глубоко, тогда пускались в объезд, целиком по лесу, сквозь сучья, через наваленные грудой пни, через ямы, так что и умная, осторожная якутская лошадь задумывалась и не шла. А сколько горных речек переехали вброд: они все необыкновенно быстры, и дно усеяно острыми каменьями. Лошадь выходит на противуположный берег гораздо ниже того места, где вошла в реку, так сильно течение. Частенько ноги седока почти что по колено уходят в воду. Всё бы это ничего. Но настали утренние легкие морозы, и у меня зябли немного ноги, зябли и у других, но потом согрелись, и всё прошло, а у меня стали гореть и теперь пухнут. Я, кажется, приобрел ревматизм. В лодке ногам было еще холоднее, и когда я в 18-й день дотащился в Якутск, зуд и жар в ногах усилились, и я не знаю, как я пущусь по Лене. А по ней до И ркутска около 3000 верст. Ездят в почтовых лодках, но скоро пойдет лед, тогда пришлось бы ехать берегом и опять верхом: другого способа ездить по берегу нет. А не ехать берегом, так надо ждать здесь, пока Лена установится, что случается в конце октября или в первых числах ноября. Это ужасно, это двухмесячная ссылка. Товарищи мои все уехали, я остался один. Сегодня был у меня доктор и прописал спирт, не знаю, что будет. Губернатор К. Н. Григорьев 3 и преосвященный Иннокентий, здешний архиепископ, 4 и другие тоже уговаривают меня остаться и подождать зимнего пути, говоря, что если я и пущусь теперь, то все-таки должен буду остановиться, когда лед пойдет, где-нибудь на полдороге и ожидать зимы на скверной станции. Не знаю, я еще ни на что не решился. Живу на квартире, где имею и стол. Здесь даже нет и трактира. Столица якутская так жалка и бедна, что больно смотреть. Сотни три-четыре чуть живых деревянных домов, один только каменный, да 6 церквей, вот и всё. 5 Общество состоит из нескольких чиновников, почти бессемейных, следов(ательно), женского общества нет. Я не называю женщинами якуток: это коровы на задних ногах. Две из них приходили ко мне продавать будто вещи из мамонтовой кости, но это только был предлог, а собственно они умышляли против моей добродетели, но нашли во мне, как вы, конечно, и ожидаете, прекрасного Иосифа, 6 да еще с хлыстом и тростью к их услугам. Но пора спать, дня через два припишу еще. Если останусь здесь до зимы и не съест меня хандра и ревматизм, то надеюсь привести в порядок хоть часть путевых своих записок.Ф Да еще прежде надо решить, годятся ли они, можно ли хоть что-нибудь извлечь из них. Перечитывая это письмо, я в одном месте наткнулся на выражение «уцелевшего вина»: это вот что значит. Люди наши, числом четверо, на второй или третьей станции от Джукджура донесли нам, что весь запас наш вина и водки упал якобы с опрокинувшеюся лошадью на горе и разбился о каменья; а остались-де всего две бутылки портвейна. Так мы до самого Якутска и странствовали весьма патриархально, то есть трезво. На всем этом пространстве нельзя достать не только* вина, даже хлеба; пустыня впереди, пустыня сзади и по сторонам тоже; с одной, до китайских границ, с другой, до Ледовитого моря. Везде рассеяны юрты якутов да изредка встретились кочевья оленныхц тунгусов. В двух, впрочем, слободках русских переселенцев по Майе можно найти хлеб, мясо, а по станкам (станциям) и овощи. Я не жаловался на пролитие вина на горе, потому что редко так бывал здоров желудком, как тут без вина. 7 Худо то, что люди наши, из которых каждый, будучи взят отдельно, препорядочный малый, а вместе все они образовали быстро лакейскую ,'1 со всеми ее гнусностями, не исключая и запаха. Лень, сон, вялость и прожорливость не знали границ. Когда надо, их не докличешься, когда не надо, они стоят и слушают разиня рот не касающийся до них разговор, быстро уничтожают целые головы сахару и проливают по горам вино. Но вот мы расстались: товарищи мои едут по Лене на лодках, наслаждаясь покойною прогулкою по такой погоде, какая, говорят, никогда не бывает в Якутске, особенно в сентябре. Теперь будто май. Обыкновенное благорастворение воздуха 8 здесь — от 30 до 40° мороза, а губернатор сказывал, что доходило в прошлом году до 48°. Я сомневаюсь в возможности одолеть этот путь, боясь, чтобы со мной не случилось чего-нибудь серьезно-неприятного. На огромном протяжении на 3000 в(ерст), от Якутска до Иркутска, есть всего два городишка Олекма и Ки- ренск, 9 то есть куча лачуг, где можно достать хлеба, а то всё надо брать с собой. Наконец, пусть одолею я Ф 4 и этот путь, подумайте, что от Иркутска до вас — еще 6000 верст. Ну, скажите на милость: что значит, в сравнении с такими пространствами и переездами по ним, похождения древних, хоть бы самих израильтян “ или рыцарей в Палестину и т. п.? 0 А мы немели от ужаса и удивления, читая их! Когда я буду в Казани, в Симбирске, в Москве, в Петербурге и буду ли еще? Морем было ближе до всего этого! Пока до свидания: еду с визитами и между прочим надо хлопотать о кухлянке, дохе, торбасах и малахае. Кухлянка — это рубашка по покрою, из оленьей шерсти, доха — козья шкура, вместо шубы; тор- басы — меховые сапоги, 1 из которых в каждый можно спрятать Вас, Катерина Павловна, и с маленькой Евгенией; 2 малахай — шапка. Мне уж принесли медвежьих шкур, без которых нельзя и выехать. 3 Их подстилают под себя, ими покрываются. Я насладился поэзией жаркого пояса не только благополучно, даже счастливо: каково перенесу полярную поэзию. Я люблю всё подбирать ключ к близким мне событиям и никак не приберу егощ вот к этому, то есть не могу решить, зачем это пало на мою долю выпить эти две чаши, горячую и холодную, и что толку от этого опыта, как мне самому, так и другим? А всё Вы, хрупкий и нежный мой друг, Евгения Петровна, наделали! Не правда ли, Николай Аполлонович: без Евгении Петровны ведь я бы сидел теперь покойно у вас и нянчил наш их внучат? Едучи верхом, я между прочим изы толпы одолевавших меня воспоминаний остановился с особенным удовольствием на одном, именно припомнил, как Василий Петр(ович) и Люб о в ь ) Ив(ановна) собирались в Чернигов, 4 как об этом говорено было целую зиму, как Вас<илий> П е т р о вич) заказал целый ковчег и ежедневно ездил смотреть, прочен ли он, поместителен ли, как купил себе несессер, с ящиками, баночками, графинчиками — и как они недели две, при всем желании, пытались выехать и насилу выехали, и всё это, чтобы сделать тысячу верст. Я вспомнил всё это и прегромко засмеялся в лесу. Припомните это им и поклонитесь от меня душевно. Если Анна Вас(ильевна) 5 не вышла еще замуж, так попросите погодить: скоро — мол, будет. У меня всего три седых волоса, а впрочем, я стал красивее, то есть потолще. Весь и всегда Ваш Гончаров. Вы, Аполлон, пишете, что Анна Ив(ановна) писала ко мне, вместе с Вами, через Америку. 6 Да я те письма все получил, и Вы, конечно, получили уже мои ответы. Если мало Вам нынешнего моего письма, то не отчаивайтесь, я прибавлю к нему еще, потому что почта идет через две недели. Поручаю Вам изъявить Анне И в а н о в не) какую-нибудь нежность за меня, а Старику — Старушке. 7 Узнайте, получили ли мои письма Яз(ыков), Коре(нев), В енедиктов} и маленькую записочку Н икитенко. 8 Поклонитесь Андрею Алекс (андровичу) 9 и скажите ему, что я часто о нем думаю и забочусь. 0 Степану Семеновичу и Яновскому тоже и другим равномерно. 4 1 Р. Б. Краевскому не кланяйтесь, я сам написал к нему. 0 4 2 Что это значит, что мне никто ни слова не скажет о Солоницыне? О нем, кажется, как будто о бежавшей из родительского дома с любовником дочери, стараются не говорить в огорченном семействе. Ужели это так? Да что ж он делает? Играет на бильярде, теперь уже, пожалуй, почти как я? или в карты в клубе? Потом еще что?я 4 3 Вам, Льховский, жму руку: не сетую, не знаю отчего, что Вы не написали, хотя бы Вы мне сделали этим бездну удовольствия. Будете ли Вы, при свидании, тем же милым Льховским ко мне, каким были, скажите хоть это. 4 Вам, милый Капитан, угрожаю своим приездом. Если письма мои Вам покажутся коротки, так Вы сделайте для меня собственно вечер (с кулебякою из осетрины), а я Вас угощу повестями, которые будут подлиннее Ваших чатырдагских и лопухинских рассказов. 5 Писать ко мне больше не следует, потому что и сам не знаю, когда я буду. 3