Обрыв. Часть пятая. Глава XXI

На другой день Райский утром рано предупредил Крицкую запиской, что он просит позволения придти к ней в половине первого часа и получил в ответ: «Charmée, j’attends» и т. д. Шторы у ней были опущены, комнаты накурены. Она в белой кисейной блузе, перехваченной поясом, с широкими кружевными рукавами, с желтой далией на груди, слегка подрумяненная, встретила его в своем будуаре. Там, у дивана, накрыт был стол, и рядом стояли два прибора. — Мой прощальный визит! — сказал он, кланяясь ей и останавливая на ней сладкий взгляд. — Как прощальный! — с испугом перебила она, — я слушать не хочу! Вы едете теперь, когда мы... Не может быть! Вы пошутили: жестокая шутка! Нет, нет, скорей засмейтесь, возьмите назад ужасные слова!.. — Что это у вас? — радостно произнес он, вдруг уставив глаза на стол, — свежая икра! Она сунула свою руку ему под руку и подвела к столу, на котором стоял полный, обильный завтрак. Он оглядывал одно блюдо за другим. В двух хрустальных тарелках была икра. — Я знаю, что вы любите... да, любите... — Икру? Даже затрясся весь, как увидал! А это что? — с новым удовольствием заговорил он, приподнимая крышки серебряных блюд, одну за другой. — Какая вы кокетка, Полина Карповна: даже котлетки без папильоток не можете кушать! Ах, и трюфли — «роскошь юных лет»! — petits-fours, bouchées de dames! Ах! что вы хотите со мной делать? — обратился он к ней, потирая от удовольствия руки. — Какие замыслы у вас? — Вот, вот чего я жду: этой улыбки, шутки, смеха — да! Не поминайте об отъезде. Прочь печаль! Vive l’amour et la joie! «Эге! какой „abandon!“ — даже страшновато...» — подумал он опасливо. — Садитесь, сядем рядом, сюда! — пригласила она и, взяв его за руку, усадила рядом с собой, шаловливо завесив его салфеткой, как делают с детьми и стариками. Он машинально повиновался, с вожделением поглядывая на икру. Она подвинула ему тарелку, и он принялся удовлетворять утренний, свежий аппетит. Она сама положила ему котлетку и налила шампанского в граненый стакан, а себе в бокал, и кокетливо брала в рот маленькие кусочки пирожного, любуясь им. После жареной дичи и двух стаканов шампанского, причем они чокались, глядя близко друг другу в глаза, она — лукаво и нежно, он — вопросительно и отчасти боязливо, они наконец прервали молчание. — Что вы скажете? — спросила она выразительно, будто ожидая чего-то особенного. — Ах, какая икра! Я еще опомниться не могу! — Вижу... вижу! — сказала она лукаво. — Снимите маску, полноте притворяться... — Ах! — вздохнул он, отпивая из стакана. — Enfin la glace est rompue? — A la votre! Они чокнулись. — Помните... тот вечер, когда «природа, говорили вы, празднует любовь...» — Помню! — шепнул он мрачно, — он решил всё!.. — Да, не правда ли? я знала! Могла ли удержать в своих слабых сетях бедная девочка... une nullité, cette pauvre petite fille, qui n’a que sa figure?.. Ни опытности, ни блеска, дикая!.. — Нет, не могла! Я вырвался... — И нашли то... что давно искали: признайтесь! Он медлил. — Buvez — et du courage! Она придвинула ему стакан. Он допил его, она сейчас наполнила его опять. — Признайтесь... — Признаюсь. — Что тогда случилось там... в роще?.. Вы были так взволнованы. Скажите... удар?.. — Да, удар и... разочарование. — Могло ли быть иначе: вы — и она, деревенская девочка! Она гордо оправилась, взглянула на себя в зеркало и выправила кружево на рукавах. — Что же там было? — спросила она, стараясь придать небрежность тону. — Это не моя тайна! — сказал он, будто опомнившись. — Oh, je respecte les secrets de famille... Пейте же! Она придвинула стакан. Он отпил глотка два. — Ах! — вздохнул он на всю комнату. — Нельзя ли отворить форточку?.. Мне тяжело, больно! — Oh, je vous comprends! — Она бросилась отворять форточку. — Voilà des sels, du vinaigre de toilette... — Нет, благодарю! — говорил он, махая платком себе в лицо. — Как вы были тогда страшны! Я кстати подоспела, не правда ли? Может быть, без меня вы воротились бы в пропасть, на дно обрыва! Что там было, в роще?.. а? — Ах, не спрашивайте! — Buvez donc! Он лениво отпил глоток. — Там, где я думал... — говорил он, будто про себя, — найти счастье... я услыхал... — Что? — шепотом спросила она, притаив дыхание. — Ах! — шумно вздохнул он, — отворить бы двери! — Там был... Тушин — да? Он молча кивнул головой и выпил глоток вина. Злая радость наполнила черты ее лица. — Dites tout. — Она гуляла задумчиво одна... — тихо говорил он, а Полина Карповна, играя цепочкой его часов, подставляла свое ухо к его губам. — Я шел по ее следам, хотел наконец допроситься у ней ответа... она сошла несколько шагов с обрыва, как вдруг навстречу ей вышел... — Он? — Он. — Я это знала, оттого и пошла в сад... О, я знала, qu’il у a du louche! Что же он? — Здравствуйте, говорит, Вера Васильевна! здоровы ли вы?.. — Лицемер! — сказала Крицкая. — Она испугалась... — Притворно! — Нет, испугалась непритворно, а я спрятался — и слушаю. «Откуда вы? — спрашивает она, — как сюда попали?» «Я, говорит, сегодня приехал на два дня, чтобы завтра, в день рожденья вашей сестры... Я выбрал этот день...» — Eh bien? — Eh bien! «решите, говорит, Вера Васильевна: жить мне или нет!» — Où le sentiment va-t-il se nicher! — в этом дубе! — заметила Полина Карповна. — «Иван Иванович!» — сказала Вера умоляющим голосом. «Вера Васильевна! — перебил он. — Решите, идти мне завтра к Татьяне Марковне и просить вашей руки или кинуться в Волгу?..» — Так и сказал? — Как напечатал! — Mais il est ridicule! что же она: «ах, ох?!» — «Нет, Иван Иванович, дайте мне (это она говорит) — самой решить, могу ли я отвечать вам таким же полным, глубоким чувством, какое питаете вы ко мне. Дайте полгода, год срока, и тогда я скажу — или „нет“, или то „да“, какое...» Ах! какая духота у вас здесь! нельзя ли — Вот где прячется чувство! (фр.) — Но он смешон! (фр.)