4. А. Н. Майкову. 2 марта 1843. Петербург

2 марта. Несколько дней тому назад Владимир Андреевич получил Ваше письмо, любезный Аполлон Николаевич, и как это было в Департаменте, то он дал его прочесть и мне. С жадностию читал я Ваши и папенькины строки. Ваши беглые замечания, краткие известия о чужих местах и людях, наконец, о самих себе до крайности любопытны. Может быть, такие письма неудобно бы было напечатать, потому что они писаны без всяких литературных затей и претензий, но зато они трепещут частною, мелкою занимательностию, драгоценною для Вашей семьи и друзей. Ватикан, Колизей, Рафаэлева Мадонна — и потом, среди всего этого вы с Николаем Аполлоновичем, да русский купец из Флоренции с гречневой крупой — всё это составляет прелюбопытную смесь, нечто вроде итальянских макарон с русской кашей. Но зато что за отрада читать это, и с каким нетерпением ожидаешь приезда Николая Аполлоновича! Вероятно, он, по своему обещанию, теперь уже в пути — оттого я и не обращаюсь к нему. Я не думаю, чтобы кто-нибудь вернее его мог передать всё виденное и слышанное: так он зорок и наблюдателен. Послушаем, послушаем! А теперь скажу несколько слов о присланных Вами стихах, хотя Вы и не требовали моего мнения, но — старая привычка! Притом же, прочитавши Ваше письмо, я пошел к Евгении Петровне, и мы опять вместе прочли стихи — и тут же учинили им разбор в нескольких словах, которые она просила записать и отослать к Вам, что и исполняю. Все три стихотворения очень хороши, как и всё то (так у нас пишут в официальных рецензиях в газетах), что выходит из-под Вашего пера. Но между ними, однако ж, есть большая разница как в достоинстве изображения, так и исполнения. Первое стихотвор(ение) «Колизей» мне показалось слабее прочих. Эта развалина перед глазами Вашими, освещенная месяцем, под итальянским небом, с роем исторических воспоминаний, должна бы была, кажется, внушить что-нибудь полнее, глубже, отчетистее — нежели то, что Вы написали. Пестрый тигр, рыкающий лев одни* — еще не характеризуют Колизея. Это можно назвать почти общим местом в подобном предмете. Люди тут главное — их чувства, их взгляд на это, их восторги при виде зрелища, вот что. На них у Вас обращено менее внимания, нежели® сколько бы хотелось. Между тем Вы бросили луч на главное лицо этих кровавых драм — на тирана, которого превосходно назвали малодушным ,г — только луч слишком слабый. А ведь по его мановению проливалась кровь, рыкали львы. И полно — равнодуш но ли смотрел он? Не думаю: точно так же, как и весь римский народ. Будь они равнодушны — Колизея бы не существовало: тут были ощущения — но какие! Каких не дай Бог нам испытать с Вами. Вы скажете, что разумели равнодуш ие к гибели христиан и преступников, словом — жертв. Нет!д Они очень хорошо понимали, чему подвергали несчастных, и приходили в Колизей искать сильных ощущений — ужаса, сострадания и т. п., а не просто из любопытства посмотреть жребий борьбы; тогда бы они ограничились травлей зверей или, пожалуй, даже петухов между собой. Испанцы теперь могли бы тоже травить своих быков собаками, а они пускают на них людей и, поверьте, не равнодуш но смотрят на гибель последних. Это, конечно, немножко дико и грубовато; да что ж прикажете делать? Зато новейшие люди, огуманизированные , 0 и не занимаются этим, а в необработанной натуре человека есть страстишка к подобным забавам. Стоит только вспомнить свое детство: с каким, бывало, наслаждением раздавишь или даже эдак методически помучаешь какое-нибудь насекомое! Обработка этого стихотворения, как и всегда у Вас, — мастерская. Стих прекрасный — особенно в картинах, жаль только, что тут Вы почти ими только и ограничились и мало развили идею Колизея. Впрочем, и в исполнении есть грешки — плеща и блеща с этим ударением, и особенно на конце нехорошо. Сравнение волос с мехом мне показалось утрированным. Вы затрудняетесь в употреблении слова помавать как глагола действительного, 1 это бы ничего, да сам глагол по себе — как-то некрасив. Не помню, кто-то его употребил из наших классиков, и вышло нехорошо! 2 Второе стихотворение 3 зато прекрасно вполне. Это невольное, безотчетное чувство наслаждения и природою, и руинами уловлено верно. Всякий испытывает его, то есть порядочный человек , 4 но не всякому суждено так выразить, как у Вас. В 1-м стихотвор(ении) Вы поэт живописующий, во 2-м — по преимуществу чувствующий и, наконец, в 3-м, которое мне более прочих нравится, — поэт сатирический, мыслящий, ополчившийсяе умом и жел- чию на уклонения современного общества от пути здравого смысла и неиспорченного чувства. Тут Вы прекрасно свели мнения нового, самонадеянного поколения о наших знаменитостях и больно уязвили праздность, скуку и лень нашего века, 5 в том числе и мою, прикрывающуюся гордым плащом какой-то странной философии, как испанский нищий прикрывает плащом жалкие лохмотья. Вот и всё. Не сердитесь — и пишите, пишите до конца. Прощайте. Весь Ваш Иван Гончаров. Бибикову 6 дружеский привет! Напрасно Вы думаете, что я влюблен: фи! нисколько! Валериан даже нарочно водил меня в Инстит(ут) развивать во мне чувства, а я там всем и нагруби!* 7