И. Е. Лохвицкий-Жибер. Черная птица

И. Е. Лохвицкий-Жибер. Стихотворение/ Публ. [вступ. ст.] Т. Л. Александровой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2005. — [Т. XIV]. — С. 597—598. — Из содерж.: Лохвицкий-Жибер Е. И. Черная птица: («В моих глазах печаль таится…»). — С. 598. История любви Лохвицкой и Бальмонта имела странное и трагическое продолжение в судьбах их детей. Дочь Бальмонта в память Лохвицкой получила имя Мирра. Имя предпоследнего сына Лохвицкой Измаила было как-то связано с ее любовью к Бальмонту. Измаилом звали главного героя сочиненной ею странной сказки — «О принце Измаиле, царевне Светлане и Джемали Прекрасной» (IV, 32), в которой причудливо преломлялись отношения поэтов. 31 октября 1922 г., когда Бальмонт находился уже в эмиграции в Париже, к нему явился юноша — молодой поэт Измаил Лохвицкий-Жибер. Бальмонт был взволнован этой встречей: молодой человек был очень похож на свою мать. «Представь, кто у меня был, — писал он в письме очередной своей возлюбленной, Дагмар Шаховской, — сын Лохвицкой, моей Мирры Лохвицкой! Бывший врангелевец». Вскоре он стал поклонником пятнадцатилетней Мирры Бальмонт — тоже писавшей стихи (отец видел ее только поэтессой). Бальмонт еще несколько раз упоминает о нем — но со временем в его тоне начинает чувствоваться раздражение. Отношения поддерживались около полутора лет. В ночь с 11 на 12 мая 1924 г. Измаил застрелился. Точная причина его самоубийства неизвестна. Отвергла ли Мирра любовь молодого поэта, или родители в конечном итоге сочли, что он не пара их дочери, или просто он не мог найти себя в новой эмигрантской жизни. В предсмертном письме, посланном А. И. Куприну, он просил передать Мирре пакет, в котором были его стихи, записки и портрет его матери. Судьба Измаила Жибера нашла отражение в рассказе Тэффи «Майский жук», хотя обстоятельства гибели его героя несколько изменены. Последующая судьба Мирры Бальмонт была не менее трагична. Неудачное замужество, рождение более чем десяти детей, чудовищная нищета. Умерла она в 1970 г. За несколько лет до смерти попала в автомобильную аварию и потеряла способность двигаться. Публикуемое стихотворение написано в начале 1920-х гг. Стиль сына совсем не похож на стиль матери, хотя образ «черной птицы» -тоски заимствован у нее (ср. ее стихотворение «Одержимая» (V, 73): «Сегодня я под властью „черной птицы“ // Она гнездо в груди моей свила…»), видимо, от нее же и образ восковой свечи, — но в ее стихах свет все-таки побеждает тьму: Мне отраден лампад полусвет голубой, Я покоя, как счастья, хочу, Но когда умирать буду я, пред собой Я зажгу восковую свечу. И рассеется мрак от сиянья огня, И душа не предастся Врагу. Пред восходом зари незакатного дня Я свечу восковую зажгу. («Восковая свеча» — «Перед закатом», С. 36) Стихотворение печатается по машинописному оригиналу (РГАЛИ, Ф. 2475, Оп. 1, Ед. Хр. 292). Черная птица В моих глазах печаль таится, В моих глазах живет тоска — Такая большая черная птица. Прежде умел писать по ночам, Теперь не умею. Та же горит восковая свеча — Не умею. Я слишком помню последнюю ночь. Наглой насмешкой плески теней Качались на мертвой стене. Лучше теперь не думать об этом, Лучше не вспоминать. Болей уже проросли семена — Мрака довольно, им не нужно света, Но ничего позабыть не могу. За стеною город шумный, нелепый, А я сидел — и в горле комок, Зная, что не вырвусь из этого склепа. Ночь засмеялась, что я свет зажег. Когда осветила мой стол свеча, Вот тогда на стене Насмешливо мне Черная тень закивала. Словно она не моя, чужая… Я тихо сидел, а она шаталась И только пламя свечи, дрожа, Приласкало мою усталость. Бедное пламя боялось, Что я не захочу огней, Что ласки не надо мне. И плакала на столе свеча, И маятник на стене стучал. Минутки, словно черви, ползали И так насмешливо стучали, И мысли вместе с ними ползали И молотком в виски стучали. О, как избавиться от болей стука, Бежать от равнодушия вещей. О, как растет, сжимая сердце, мука, Я весь запутался в ее плаще. О, в эту ночь в меня вошла усталость, И понял я, что даже вещи злы. А на стене, как пьяная, шаталась Моя же тень, обрывком серой мглы. Вот почему, когда рассвет тихонько Лазутчиком в окошко заглянул, Я зеркало приблизил и тихонько В мои глаза ночные заглянул. Я понял, почему при свете дня О детский смех боюсь я уколоться, А если бросят смех, я не могу поднять. Мои глаза — два черные колодца. А на плечо легла рука. В моих глазах печаль таится, В моих глазах живет тоска — Такая большая черная птица.