«Стук... Стук... Стук!..»
Текст
20
I
...Мы все уселись в кружок — и Александр Васильевич Ридель, наш хороший знакомый (фамилия у него была немецкая, но он был коренной русак), — Александр Васильевич начал так:
— Я расскажу вам, господа, историю, случившуюся со мной в тридцатых годах... лет сорок тому назад, как видите. Я буду краток, а вы не прерывайте меня.
Я жил тогда в Петербурге — и только что вышел из университета. Мой брат служил в конной гвардейской артиллерии прапорщиком. Батарея его стояла в Красном Селе — дело было летом. Брат квартировал собственно не в Красном Селе, а в одной из окрестных деревушек; я не раз гостил у него и перезнакомился со всеми его товарищами. Он помещался в довольно опрятной избе вместе с другим офицером его батареи. Звали этого офицера Теглевым, Ильей Степанычем. С ним я особенно сблизился.
Марлинский теперь устарел — никто его не читает и даже над именем его глумятся; но в тридцатых годах он гремел, как никто, — и Пушкин, по понятию тогдашней молодежи, не мог идти в сравнение с ним. Он не только пользовался славой первого русского писателя; он даже — что гораздо труднее и реже встречается — до некоторой степени наложил свою печать на современное ему поколение. Герои à la Марлинский попадались везде, особенно в провинции и особенно между армейцами и артиллеристами; они разговаривали, переписывались его языком; в обществе держались сумрачно, сдержанно — «с бурей в душе и пламенем в крови», как лейтенант Белозор «Фрегата Надежды». Женские сердца «пожирались» ими. Про них сложилось тогда прозвище: «фатальный». Тип этот, как известно, сохранялся долго, до времен Печорина. Чего-чего не было в этом типе? И байронизм, и романтизм; воспоминания о французской революции, о декабристах — и обожание Наполеона; вера в судьбу, в звезду, в силу характера, поза и фраза — и тоска пустоты;
II
Подпоручик Теглев принадлежал к числу именно таких «фатальных» людей, хотя и не обладал наружностью, обыкновенно этим личностям присвояемой: он, например, нисколько не походил на лермонтовского «фаталиста». Это был человек среднего роста, довольно плотный, сутуловатый, белокурый, почти белобрысый; лицо имел круглое, свежее, краснощекое, вздернутый нос, низкий, на висках заросший лоб и крупные, правильные, вечно неподвижные губы: он никогда не смеялся, не улыбался даже. Лишь изредка, когда он уставал и задыхался, выказывались четырехугольные зубы, белые, как сахар. Та же искусственная неподвижность была распространена по всем его чертам: не будь ее, они бы являли вид добродушный. Во всем его лице не совсем обыкновенны были только глаза, небольшие, с зелеными зрачками и желтыми ресницами: правый глаз был чуть-чуть выше левого, и на левом глазу века поднималась меньше, чем на правом, что придавало его взору какую-то разность, и странность, и сонливость. Физиономия Теглева, не лишенная, впрочем, некоторой приятности, почти постоянно выражала неудовольствие с примесью недоумения: точно он следил внутри себя за невеселой мыслию, которую никак уловить не мог. Со всем тем он не производил впечатления гордеца: его скорей можно было принять за обиженного, чем за гордого человека. Говорил он очень мало, с запинками, сиплым голосом, без нужды повторяя слова. В противность большей части фаталистов, он особенно вычурных выражений не употреблял — и прибегал к ним только на письме; почерк имел совершенно детский. Начальство считало его офицером — «так себе», не слишком способным и не довольно усердным. «Есть пунктуальность, но аккуратности нет», — говорил о нем бригадный генерал немецкого происхождения. И для солдат Теглев был «так себе» — ни рыба ни мясо. Жил он скромно, по состоянию. Девяти лет от роду он остался круглым сиротою: отец и мать его утонули весною, в половодье, переправляясь на пароме
III
Два случая, ознаменовавшие самое начало его офицерской службы, много способствовали к упрочению за ним его фатальной репутации. А именно:
В самый первый день его производства — около половины марта месяца — он, вместе с другими, только что выпущенными офицерами, шел в полной парадной форме по набережной. В тот год весна наступила рано, Нева вскрылась; большие льдины уже прошли, но всю реку запрудил мелкий, сплошной, пропитанный водою лед. Молодые люди разговаривали, смеялись... Вдруг один из них остановился: он увидал на медленно двигавшейся поверхности реки, шагах в двадцати от берега, небольшую собачку. Взобравшись на выдававшуюся льдину, она дрожала всем телом и визжала. «А ведь она погибнет», — проговорил офицер сквозь зубы. Собачку тихонько проносило мимо одного из спусков, устроенных вдоль набережной. Вдруг Теглев, ни слова не говоря, сбежал по этому самому спуску — и, перепрыгивая по тонкому льду, проваливаясь и выскакивая, добрался до собачки, схватил ее за шиворот и, благополучно вернувшись на берег,
— Да ты собаку-то возьми с собой на память, — крикнул один из офицеров. Но Теглев только рукой махнул — и товарищи его переглянулись в молчаливом изумлении.
Другой случай произошел несколько дней спустя, на карточном вечере у батарейного командира. Теглев сидел в углу и не участвовал в игре. «Эх, кабы мне, как в пушкинской „Пиковой даме“, бабушка наперед сказала, какие карты должны выиграть!» — воскликнул один прапорщик, спускавший свою третью тысячу. Теглев молча приблизился к столу, взял колоду, снял и, проговорив: «Шестерка бубен!» — перевернул колоду: внизу была шестерка бубен. «Туз треф!» — провозгласил он и снял опять: снизу оказался туз треф. «Король бубен!» — промолвил он в третий раз сердитым шёпотом, сквозь стиснутые зубы — отгадал в третий раз... и вдруг весь покраснел. Вероятно, он сам этого не ожидал. «Отличный фокус! Покажите-ка еще», — заметил батарейный командир. «Я фокусами не занимаюсь», — сухо ответил Теглев и вышел в другую комнату. Каким образом это так случилось, что он заранее отгадывал карту, — я растолковать не берусь; но видел я это собственными глазами. После него многие из присутствовавших игроков пытались сделать то же самое — и никому оно не удалось: одну карту еще иной и угадает; но уже две сряду — никак. А у Теглева вышло целых три! Этот случай еще более утвердил за ним репутацию таинственного, фатального человека. Мне после часто приходило на ум, что не удайся ему фокус с картами — кто знает, какой бы она приняла оборот и как бы он сам взглянул на себя; но эта неожиданная удача окончательно решила дело.
IV
Понятно, что Теглев тотчас ухватился за эту репутацию. Она придавала ему особое значение, особый колорит... «Cela le posait»1, как выражаются французы, — и
V
Однажды, помнится, в самый Ильин день, 20 июля, я поехал гостить к брату — и не застал его: на целую неделю куда-то его откомандировали. Вернуться в Петербург я не хотел; потаскался с ружьем по окрестным
VI
Теглев первый заговорил, с обычными запинками, недомолвками и повторениями, о предчувствиях... о привидениях. В такую точно ночь, по его словам, один его знакомый студент, только что поступивший в гувернеры к двум сиротам и помещенный с ними в павильоне, в саду, — увидал женскую фигуру, наклоненную над их постелями, и на следующий день узнал эту фигуру в не замеченном им до тех пор портрете, изображавшем мать этих самых сирот. Потом Теглев рассказал мне, будто родителям его, за несколько дней до их гибели, всё чудился шум воды; будто дедушка его в бородинском сражении избавился от смерти тем, что, увидав на земле простой серый голыш, внезапно нагнулся и поднял его, — а в это самое
«Хорошо сказано», — подумал я про себя.
Теглев задумался, глубоко вздохнул и, выпустив из руки чубук, объявил мне, что нынешний день для него очень важный.
— Нынче Ильин день — я именинник... Это... это для меня всегда тяжелая пора.
Я ничего не отвечал и только глядел на него, как он сидел передо мною, согнутый, сутулый, неповоротливый, с уставленным на землю сонливым и пасмурным взором.
— Сегодня, — продолжал он, — одна старушка нищая (Теглев не пропускал ни одного нищего, не подав ему милостыни) сказала мне, что она о моей душеньке помолится... Разве это не странно?
«Охота же человеку всё с собою возиться!» — подумал я опять. Я должен, однако, прибавить, что в последнее время я стал замечать необычное выражение заботы и тревоги на лице Теглева, и не «фатальная» то была меланхолия: его что-то действительно грызло и мучило. И в этот раз меня поразила унылость, распространенная по его чертам. Уж не начинали ли возникать в нем те сомненья, о которых он мне говорил? Мне сказывали товарищи Теглева, что он незадолго перед тем подавал начальству проект о каких-то переформированиях «по лафетной части» и что этот проект был ему возвращен с «надписью», то есть с выговором. Зная его характер, я не сомневался в том, что подобное пренебрежение начальства глубоко его оскорбило. Но то, что мне чудилось в Теглеве, походило более на грусть, имело более личный оттенок.
— Однако сыро становится, — промолвил он вдруг и повел плечами. — Пойдемте в избу — да и спать пора. — У него была привычка поводить плечами и поворачивать голову со стороны на сторону, точно ему галстух становился тесным, причем он брался правой рукою за горло.
Мы вернулись в избу и легли, каждый на лавке, он в красном углу, я в переднем, на постланном сене.
VII
Теглев долго ворочался на своей лавке, и я не мог заснуть. Рассказы ли его взволновали мои нервы, странная ли эта ночь раздражала мою кровь — не знаю; только я заснуть не мог. Всякое даже желание сна исчезло наконец, и я лежал с раскрытыми глазами да думал, напряженно думал, бог знает о чем, о самых бессмысленных пустяках, — как это всегда бывает во время бессонницы. Переворачиваясь с боку на бок, я протянул руку... Палец мой ударился об одно из бревен стены. Раздался слабый, но гулкий и как бы протяжный звук... Я, должно быть, попал на пустое место.
Я вторично ударил пальцем... уже нарочно. Звук повторился. Я еще... Вдруг Теглев приподнял голову.
— Ридель, — промолвил он, — слышите, кто-то стучит под окном.
Я притворился спящим. Мне вдруг пришла охота потрунить над моим фатальным товарищем. Всё равно мне не спалось.
Он опустил голову на подушку. Я подождал немного и опять постучал три раза сряду.
Теглев опять приподнялся и стал прислушиваться.
Я постучал опять. Я лежал к нему лицом, но мою руку он не мог видеть... я ее назад закинул, под одеяло.
— Ридель! — крикнул Теглев. Я не отозвался.
— Ридель! — повторил он громко. — Ридель!
— А? Что такое? — проговорил я, словно спросонья.
— Вы не слышите, кто-то всё стучит под окном. В избу, что ли, просится.
— Прохожий... — пролепетал я.
— Так надо его впустить или узнать, что за человек?
Но я уже не отвечал и снова притворился спящим.
Прошло несколько минут... Я опять за свое...
«Стук... стук... стук!..»
Теглев тотчас выпрямился и стал слушать.
«Стук... стук... стук! Стук... стук... стук!»
Сквозь полузакрытые веки, при белесоватом свете ночи, я хорошо мог видеть все его движенья. Он обращал лицо то к окну, то к двери. Действительно, трудно было понять, откуда шел звук: он словно облетал комнату, словно скользил вдоль стен. Я случайно попал на акустическую жилку.
«Стук... стук... стук!..»
— Ридель! — закричал наконец Теглев. — Ридель! Ридель!
— Да что такое? — промолвил я зевая.
— Неужели вы ничего не слышите? Стучит кто-то.
— Ну, бог с ним! — ответил я и опять показал вид, что заснул, захрапел даже...
Теглев успокоился.
«Стук... стук... стук!..»
— Кто там? — закричал Теглев. — Войди!
Никто, разумеется, не отвечал.
«Стук... стук... стук!»
Теглев вскочил с постели, открыл окно и, высунув голову наружу, диким голосом спросил: «Кто там? Кто стучит?» Потом он отворил дверь и повторил свой вопрос. В отдаленье проржала лошадь — и только.
Он вернулся к своей постели...
«Стук... стук... стук!»
Теглев мгновенно перевернулся и сел.
«Стук... стук... стук!»
Теглев проворно надел сапоги, накинул шинель на плечи и, отцепив со стены саблю, вышел из избы. Я слышал, как он два раза обошел ее кругом и всё спрашивал: «Кто тут? Кто тут ходит? Кто стучит?» Потом он вдруг умолк, постоял на одном месте на улице, недалеко от угла, где я лежал, и, уже ни слова больше не говоря, вернулся в избу и лег, не раздеваясь.
«Стук... стук... стук!» — начал я снова. «Стук... стук... стук!»
Но Теглев не шевелился, не спрашивал, кто стучит, а только подпер голову рукою.
Видя, что это больше не действует, я спустя немного времени притворился, что просыпаюсь, и, вглядевшись в Теглева, принял удивленный вид.
— Вы разве куда ходили? — спросил я.
— Да, — равнодушно отвечал он.
— Вы всё продолжали слышать стук?
— Да.
— И никого не встретили?
— Нет.
— И стук прекратился?
— Не знаю. Теперь мне всё равно.
— Теперь? Почему же именно теперь?
Теглев не отвечал.
Мне стало немножко совестно и немножко досадно на него. Сознаться в своей шалости я, однако, не решался.
— Знаете ли что? — начал я. — Я убежден, что всё это — одно ваше воображение.
Теглев нахмурился.
— А, вы полагаете!
— Вы говорите: вы слышали стук...
— Я не один стук слышал, — перебил он меня.
— Что же еще?
Теглев качнулся вперед — и закусил губы. Он, видимо, колебался...
— Меня звали! — промолвил он наконец вполголоса и отвернул лицо.
— Вас звали? Кто же вас звал?
— Одна... — Теглев продолжал глядеть в сторону. — Одно существо, про которое я до сих пор только полагал, что оно умерло... а теперь я это наверное знаю.
— Клянусь вам, Илья Степаныч, — воскликнул я, — это всё одно воображение!
— Воображение? — повторил он. — Хотите сами убедиться на деле?
— Хочу.
— Ну, так выйдемте на улицу.
VIII
Я наскоро оделся и вместе с Теглевым вышел из избы. Против нее, по ту сторону улицы, не было домов, а тянулся низкий, местами сломанный плетень, за которым начинался довольно крутой спуск на равнину. Туман по-прежнему окутывал все предметы — и за двадцать шагов почти ничего не было видно. Мы с Теглевым дошли до плетня и остановились.
— Вот здесь, — промолвил он и понурил голову. — Стойте, молчите — и слушайте! — Я, так же как он, приник ухом — и, кроме обычного, до крайности слабого, но повсеместного ночного гула, этого дыханья ночи, не услышал ничего. Изредка переглядываясь друг с другом,
«Илюша!» — почудился мне шёпот из-за плетня.
Я глянул на Теглева — но он, казалось, ничего не слыхал — и по-прежнему держал голову понуро.
«Илюша... а Илюша...» — раздалось явственнее прежнего — настолько явственно, что можно было понять: эти слова произнесла женщина.
Мы оба разом вздрогнули — и уставились друг на друга.
— Что? — спросил меня шёпотом Теглев. — Теперь не будете сомневаться?
— Постойте, — отвечал я ему так же тихо, — это еще ничего не доказывает. Надо посмотреть, нет ли кого? Какой-нибудь шутник...
Я перескочил через плетень — и пошел по тому направлению, откуда, сколько я мог судить, принесся голос.
Под ногами я почувствовал мягкую, рыхлую землю; длинные полосы гряд пропадали в тумане. Я находился в огороде. Но ничего не шевелилось ни вокруг меня, ни впереди. Всё как бы замерло в онемении сна. Я сделал еще несколько шагов.
— Кто тут? — закричал я не хуже Теглева.
Прррр! — вспугнутый перепел выскочил из-под самых ног моих и полетел прочь, прямо, как пуля. Я невольно пошатнулся... Что за глупость!
Я глянул назад. Теглев виднелся на том же самом месте, где я его оставил. Я приблизился к нему.
— Напрасно вы будете звать, — промолвил он. — Этот голос дошел до нас... до меня... издалека.
Он провел рукой по лицу — и тихими шагами направился через улицу домой. Но я не хотел так скоро сдаться и вернулся в огород. Что действительно кто-то три раза кликнул «Илюшу» — в этом я никак сомневаться не мог; что в этом зове было что-то жалобное и таинственное — в этом я тоже должен был самому себе признаться... Но кто знает, быть может, всё это только казалось непонятным, а на деле объяснялось так же просто, как и тот стук, который взволновал Теглева?
Я отправился вдоль плетня, от времени до времени останавливаясь и посматривая кругом. Подле самого плетня, в недальнем расстоянии от нашей избы, росла старая кудрявая ветла; большим черным пятном выдавалась она
Дальнейшие мои разыскания остались тщетными — и я с гребешком в руке и с остреканными щеками вернулся в избу.
IX
Я застал Теглева сидящим на лавке. Перед ним на столе горела свечка — и он что-то записывал в небольшой альбомчик, который постоянно носил с собою. Увидав меня, он проворно сунул альбомчик в карман и принялся набивать трубку.
— Вот, батюшка, — начал я, — какой трофей я из моего похода принес! — Я показал ему гребешок и рассказал, что со мной случилось около ветлы. — Я, должно быть, вора вспугнул, — прибавил я. — Вы слышали, вчера у нашего соседа украли лошадь?
Теглев холодно улыбнулся и закурил трубку. Я уселся возле него.
— И вы всё по-прежнему уверены, Илья Степаныч, — промолвил я, — что голос, который мы слышали, прилетел из тех неведомых стран...
Он остановил меня повелительным движением руки.
— Ридель, — начал он, — мне не до шуток, и потому прошу вас также не шутить.
Теглеву действительно было не до шуток. Лицо его изменилось. Оно казалось бледнее, выразительнее — и длиннее. Его странные, «разные» глаза тихо блуждали.
— Не думал я, — заговорил он снова, — что я когда-нибудь сообщу другому... другому человеку то, что вы сейчас услышите и что должно было умереть... да, умереть в груди моей; но, видно, так нужно — да и выбору мне нет. Судьба! Слушайте.
И он сообщил мне целую историю.
Я уже сказал вам, господа, что повествователь он был плохой; но не одним неумением передавать случившиеся с ним самим события поразил он меня в ту ночь; самый звук его голоса, его взгляды, движения, которые он производил пальцами, руками — всё в нем, одним словом, казалось неестественным, ненужным, фальшью наконец. Я был еще очень молод и неопытен тогда — и не знал, что привычка риторически выражаться, ложность интонаций и манер до того может въесться в человека, что он уже никак не в состоянии отделаться от нее: это своего рода проклятие. В последствии времени мне случилось встретиться с одной дамой, которая таким напыщенным языком, с такими театральными жестами, с таким мелодраматическим трясением головы и закатыванием глаз рассказывала мне о впечатлении, произведенном на нее смертью ее сына — об ее «неизмеримом» горе, об ее страхе за собственный рассудок, что я подумал про себя: «Как эта барыня врет и ломается! Она своего сына вовсе не любила!» А неделю спустя я узнал, что бедная женщина действительно с ума сошла. С тех пор я стал гораздо осторожнее в своих суждениях и гораздо меньше доверял собственным впечатлениям.
X
История, которую рассказал мне Теглев, была вкратце следующая. У него в Петербурге, кроме сановного дяди, жила тетка, женщина не сановная, но с состоянием. Будучи бездетной, она взяла к себе в приемыши девочку, сиротку, из мещанского сословия, дала ей приличное воспитание и обращалась с ней как с дочерью. Звали ее Машей. Теглев виделся с нею чуть не каждый день. Кончилось тем, что они оба друг в друга влюбились, и Маша отдалась ему. Это вышло наружу. Тетка Теглева страшно рассердилась, с позором прогнала несчастную девушку из своего дома и переехала в Москву, где взяла барышню из благородных к себе в воспитанницы и наследницы. Вернувшись к прежним родственникам, людям бедным и пьяным, Маша терпела участь горькую. Теглев обещался жениться на ней — и не исполнил своего обещания. В последнее свое свидание с нею он принужден был высказаться: она хотела узнать правду — и добилась ее. «Ну, — промолвила она, — коли мне не быть твоей женою, так я знаю,
— Я ни на минуту не обманывался насчет значения ее последних слов, — прибавил Теглев, —я уверен, что она покончила с жизнью, и... и что это был ее голос, что это она звала меня туда... за собою... Я узнал ее голос... Что ж, один конец!
— Но отчего же вы не женились на ней, Илья Степаныч? — спросил я. — Вы её разлюбили?
— Нет; я до сих пор люблю ее страстно!
Тут я, господа, уставился на Теглева. Вспомнился мне другой мой знакомый, человек очень смышленый, который, обладая весьма некрасивой, неумной и небогатой женой и будучи очень несчастлив в супружестве, на сделанный ему при мне вопрос: почему же он женился? вероятно, по любви? — отвечал: «Вовсе не по любви! А так!» А тут Теглев любит страстно девушку и не женится. Что ж, и это тоже — так?!
— Отчего же вы не женитесь? — спросил я вторично. Сонливо-странные глаза Теглева забегали по столу.
— Этого... в немногих словах... не скажешь, — начал он запинаясь. — Были причины... Да притом она... мещанка. Ну и дядя... я должен был принять и его в соображение.
— Дядю вашего? — вскрикнул я. — Но на какой чёрт вам ваш дядя, которого вы только и видите, что в Новый год, когда с поздравлением ездите? На его богатство рассчитываете? Да у него самого чуть не дюжина детей!
Я говорил с жаром... Теглева покоробило, и он покраснел... покраснел неровно, пятнами...
— Прошу не читать мне нотаций, — промолвил он глухо. — Впрочем, я не оправдываюсь. Загубил я ее жизнь — и теперь надо будет долг выплатить...
Он опустил голову — и умолк. Я тоже ничего сказать не нашелся.
XI
Так мы сидели с четверть часа. Он глядел в сторону, а я глядел на него и заметил, что волосы у него надо лбом как-то особенно приподнялись и завились кудрями, что, по замечанию одного военного лекаря, на руках которого перебывало много раненых, всегда служит признаком сильного и сухого жара в мозгах... Опять мне пришло в
— Может быть, вы меня осуждаете, Ридель, — начал вдруг Теглев, как бы угадав, о чем я думал. — Мне самому... очень тяжело. Но как быть? Как быть?
Он оперся подбородком на ладонь и принялся покусывать широкие и плоские ногти своих коротких и красных, как железо твердых пальцев.
— Я того мнения, Илья Степаныч, что надо вам сперва удостовериться, точно ли ваши предположения справедливы... Быть может, ваша любезная здравствует. («Сказать ему о настоящей причине стука? — мелькнуло у меня в голове. — Нет, после».)
— Она мне ни разу не писала с тех пор, как мы в лагере, — заметил Теглев.
— Это еще ничего не доказывает, Илья Степаныч.
Теглев махнул рукою.
— Нет! Ее уже наверное больше на свете нет. Она меня звала...
Он вдруг повернулся лицом к окну.
— Опять кто-то стучит!
Я невольно засмеялся.
— Ну, уж извините, Илья Степаныч! На сей раз это у вас нервы. Видите: рассветает. Через десять минут солнце взойдет — теперь уже четвертый час, а привиденья днем не действуют.
Теглев бросил на меня сумрачный взгляд и, промолвив сквозь зубы: «Прощайте-с», лег на лавку и повернулся ко мне спиною.
Я тоже лег — и, помнится, прежде чем заснул, подумал, что к чему это Теглев всё намекает на то, что намерен... лишить себя жизни! Что за вздор! что за фраза! По собственной воле не женился... бросил... а тут вдруг убить себя хочет! Смысла нет человеческого! Нельзя не порисоваться!
С этими мыслями я заснул очень крепко, и когда я открыл глаза, солнце стояло уже высоко на небе — и Теглева не было в избе...
Он, по словам его слуги, уехал в город.
XII
Я провел весьма томительный и скучный день. Теглев не возвратился ни к обеду, ни к ужину; брата я и не ожидал. К вечеру опять распространился густой туман, еще пуще вчерашнего. Я лег спать довольно рано. Стук под окном разбудил меня.
Пришла моя очередь вздрогнуть!
Стук повторился — да так настойчиво-явственно, что сомневаться в его действительности было невозможно. Я встал, отворил окно и увидал Теглева. Закутанный шинелью, в надвинутой на глаза фуражке, он стоял неподвижно.
— Илья Степаныч! — воскликнул я, — это вы? Мы прождались вас. Войдите. Али дверь заперта?
Теглев отрицательно покачал головою.
— Я не намерен войти, — произнес он глухо, — я хотел только попросить вас передать завтра это письмо батарейному командиру.
Он протянул мне большой куверт, запечатанный пятью печатями. Я изумился — однако машинально взял куверт. Теглев тотчас отошел на середину улицы.
— Постойте, постойте, — начал я, — куда же вы? Вы только теперь приехали? И что это за письмо?
— Вы обещаетесь доставить его по адресу? — промолвил Теглев и отступил еще на несколько шагов. Туман запушил очертания его фигуры. — Обещаетесь?
— Обещаюсь... но сперва...
Теглев отодвинулся еще дальше — и стал продолговатым, темным пятном.
— Прощайте! — раздался его голос. — Прощайте, Ридель, не поминайте меня лихом... И Семена не забудьте...
И самое пятно исчезло.
Это было слишком. «О фразер проклятый! — подумал я. — Нужно же тебе всё на эффект бить!» Однако мне стало жутко; невольный страх стеснял мне грудь. Я накинул шинель и выбежал на улицу.
XIII
Да; но куда было идти? Туман охватил меня со всех сторон. На пять, на шесть шагов вокруг он еще сквозил немного, а дальше так и громоздился стеною, рыхлый и
— Теглев! — крикнул я. — Илья Степаныч!! Теглев!!
Голос мой замирал вокруг меня без ответа; казалось, самый туман не пускал его дальше.
— Теглев! — повторил я.
Никто не отозвался.
Я пошел вперед наобум. Раза два я наткнулся на плетень, раз чуть не свалился в канаву, чуть не споткнулся о лежавшую на земле крестьянскую лошаденку...
— Теглев! Теглев! — кричал я.
Вдруг, позади меня, в самом близком расстоянии, послышался негромкий голос:
— Ну вот я... Что вы хотите от меня?
Я быстро обернулся...
Передо мною, с опущенными руками, без фуражки на голове стоял Теглев. Лицо его было бледно; но глаза казались оживленными и больше обыкновенного... Он протяжно и сильно дышал сквозь раскрытые губы.
— Слава богу!.. — воскликнул я в порыве радости, — и схватил его за обе руки. — Слава богу! Я уже отчаивался найти вас. И не стыдно вам так пугать меня? Илья Степаныч, помилуйте!
— Что вы хотите от меня? — повторил Теглев.
— Я хочу... я хочу, во-первых, чтобы вы вместе со мною вернулись домой. А во-вторых, я хочу, я требую, требую от вас, как от друга, чтобы вы немедленно мне объяснили, что значат ваши поступки — и это письмо к полковнику? Разве с вами в Петербурге случилось что-нибудь неожиданное?
— Я в Петербурге нашел именно то, что ожидал, — отвечал Теглев, всё не трогаясь с места.
— То есть... вы хотите сказать... ваша знакомая... эта Маша...
— Она лишила себя жизни, — торопливо и как бы со злостью подхватил Теглев. — Третьего дня ее похоронили. Она не оставила мне даже записки. Она отравилась.
Теглев поспешно произносил эти страшные слова, а сам всё стоял неподвижно, как каменный. Я всплеснул руками.
— Неужели? Какое несчастье! Ваше предчувствие сбылось... Это ужасно!
В смущении я умолк. Теглев тихо и как бы с торжеством скрестил руки.
— Однако, — начал я, — что же мы стоим здесь? Пойдемте домой.
— Пойдемте, — сказал Теглев. — Но как мы найдем дорогу в этом тумане?
— В нашей избе огонь в окнах светит — мы и будем держаться на него. Пойдемте.
— Ступайте вперед, — ответил Теглев. — Я за вами.
Мы отправились. Минут с пять шли мы — и путеводный наш свет не показывался; наконец он блеснул впереди двумя красными точками. Теглев мерно выступал за мною. Мне ужасно хотелось поскорей добраться домой и узнать от него все подробности его несчастной поездки в Петербург. Пораженный тем, что он сказал мне, я, в припадке раскаяния и некоторого суеверного страха, не дойдя еще до нашей избы, сознался ему, что вчерашний таинственный стук производил я... И какой трагический оборот приняла эта шутка!
Теглев ограничился замечанием, что я тут ни при чем — что рукой моей водило нечто другое и что это только доказывает, как мало я его знаю. Голос его, странно спокойный и ровный, звучал над самым моим ухом.
— Но вы меня узнаете, — прибавил он. — Я видел, как вы вчера улыбнулись, когда я упомянул о силе воли. Вы меня узнаете — и вы вспомните мои слова.
Первая изба деревни, как некое темное чудище, выплыла из тумана перед нами... вот вынырнула и вторая, наша изба — и моя лягавая собака залаяла, вероятно, почуявши меня.
Я постучал в окошко.
— Семен! — крикнул я теглевскому слуге, — эй, Семен! отвори нам поскорей калитку.
Калитка стукнула и распахнулась; Семен шагнул через порог.
— Илья Степаныч, пожалуйте, — промолвил я и оглянулся...
Но никакого Ильи Степаныча уже не было за мною. Теглев исчез, словно в землю провалился.
Я вошел в избу, как ошалелый.
XIV
Досада на Теглева, на самого себя сменила изумление, которое сначала овладело мною.
— Сумасшедший твой барин! — накинулся я на Семена, — как есть сумасшедший! Поскакал в Петербург, потом вернулся — да и бегает зря! Я было залучил его, до самых ворот привел, и вдруг — хвать! опять удрал! В этакую ночь не сидеть дома! Нашел время гулять!
«И зачем это я выпустил его руку!» — укорял я самого себя.
Семен молча поглядывал на меня, как бы собираясь сказать что-то, но, по обычаю тогдашних слуг, только потоптался немножко на месте.
— В котором часу он уехал в город? — спросил я строго.
— В шесть часов утра.
— И что же — он казался озабоченным, грустным?
Семен потупился.
— Наш барин — мудреный, — начал он, — кто его понять может? Как собрался в город, новый мундир подать себе велел — ну и завился.
— Как завился?
— Волосы завил. Я им и щипцы приспособлял.
Этого я, признаюсь, не ожидал.
— Известна тебе одна барышня, — спросил я Семена, — Ильи Степаныча приятельница — зовут ее Машей?
— Как нам Марьи Анемподистовны не знать? Барышня хорошая.
— Твой барин в нее влюблен, в эту Марью... ну и так далее?
Семен вздохнул.
— От этой от самой от барышни и пропадать Илье Степанычу. Потому: любят они ее ужаственно, а в
— Да что, она — хорошенькая? — полюбопытствовал я.
Семен принял серьезный вид.
— Господа таких любят.
— А на твой вкус?
— Для нас... статья не подходящая — вовсе.
— А что?
— Телом оченно худы.
— Если бы она умерла, — начал я снова, — ты полагаешь, Илья Степанович ее не пережил бы?
Семен опять вздохнул.
— Этого мы сказать не смеем — дело господское... а только барин наш — мудреный!
Я взял со стола большое и довольно толстое письмо, отданное мне Теглевым, повертел его в руках... Адрес на имя «его высокородия, господина батарейного командира, полковника и кавалера», с обозначением имени, отчества и фамилии, был очень четко и тщательно написан. В верхнем углу куверта стояло слово: «Нужное», дважды подчеркнутое.
— Послушай, Семен, — начал я. — Я боюсь за твоего барина. У него, кажется, недобрые мысли на уме. Надо будет отыскать его непременно.
— Слушаю-с, — отвечал Семен.
— Правда, на дворе туман такой, что на два аршина ничего рассмотреть нельзя; но всё равно: надо попытаться. Мы возьмем по фонарю, а в каждом окне зажжем по свечке — на всякий случай.
— Слушаю-с, — повторил Семен, зажег фонари и свечки, и мы отправились.
XV
Как мы с ним блуждали, как путались — это передать невозможно! Фонари нисколько не помогали нам; они нисколько не разгоняли той белой, почти светлой мглы, которая нас окружала. Мы с Семеном несколько раз теряли друг друга, несмотря на то, что перекликались, аукались и то и дело взывали — я: «Теглев! Илья Степаныч!» — он: «Господин Теглев! Ваше благородие!» Туман
— Я! — раздалось вдруг мне в ответ.
Батюшки! как я обрадовался! как бросился туда, где послышался мне голос... Человеческая фигура зачернела впереди... я к ней... Наконец-то!
Но вместо Теглева я увидел перед собою другого офицера той же батареи, которого звали Телепневым.
— Это вы мне отозвались? — спросил я его.
— А это вы меня звали? — спросил он в свою очередь.
— Нет; я звал Теглева.
— Теглева? Да я сию минуту его встретил. Какая дурацкая ночь! Никак к себе домой не попадешь.
— Вы видали Теглева? Куда он шел?
— Кажись, туда! — Офицер провел рукой по воздуху. — Но теперь ничего понять нельзя. Вот, например, известно ли вам, где деревня? Одно спасение — собака залает. Предурацкая ночь! Позвольте закурить сигарку... все-таки как будто путь себе освещаешь.
Офицер был, сколько я заметил, немного на́веселе.
— Вам Теглев ничего не сказал? — спросил я.
— Как же! Я ему говорю: «Брат, здорово!» — а он мне: «Прощай, брат!» — «Как прощай! Почему прощай?» — «Да я, говорит, хочу с’час застрелиться из пистолета». Чудак!
У меня дух захватило.
— Вы говорите, он вам сказал...
— Чудак! — повторил офицер и поплелся от меня прочь.
Не успел я еще прийти в себя от заявления офицера — как мое собственное имя, несколько раз с усилием выкрикнутое, поразило мой слух. Я узнал голос Семена.
Я отозвался... Он подошел ко мне.
XVI
— Ну что? — спросил я его. — Нашел ты Илью Степаныча?
— Нашел-с.
— Где?
— А тут, недалече.
— Как же ты... нашел его? Он жив?
— Помилуйте — я с ними разговаривал. (У меня от сердца отлегло.) Сидят под березкой, в шинели... и ничего. Я им докладываю: пожалуйте, мол, Илья Степаныч, на квартиру; Александр Васильич оченно о вас беспокоятся. А они мне говорят: охота ему беспокоиться! Я на чистом воздухе быть желаю. У меня голова болит. Ступай, мол, домой. А я приду после.
— И ты ушел! — воскликнул я и всплеснул руками.
— А то как же-с? Приказали идти... как же я останусь?
Все мои страхи ко мне вернулись разом.
— Сию минуту веди меня к нему — слышишь? Сию минуту! Ах, Семен, Семен, не ожидал я этого от тебя! Ты говоришь, он недалеко отсюда?
— Близехонько, вот где роща началась, — тут и сидят. От речки — от берегу — сажени с две, не больше. Я по речке их и нашел.
— Ну веди, веди!
Семен отправился вперед.
— Вот извольте, пожалуйте... Только к речке спуститься — а там сейчас...
Но вместо того, чтобы спуститься к речке, мы зашли в какую-то ложбину и очутились перед пустым сарайчиком...
— Э! стой! — воскликнул вдруг Семен. — Это я, знать, вправо забрал... Надо будет сюда, полевее...
Мы пошли полевее — и попали в такой густой бурьян, что едва могли выбраться... Сколько я помнил, вблизи нашей деревни и не было нигде такого сплошного бурьяна. А там вдруг болото захлюпало у нас под ногами, показались круглые моховые кочки, которых я тоже никогда не видал... Мы пошли назад — перед нами вырос крутой холмик, а на холмике стоит шалаш и в нем храпит кто-то. Мы с Семеном несколько раз крикнули в шалаш: что-то заворочалось в его глубине, затрещала солома — и хриплый голос произнес: кар-раул-лю!
Мы опять назад... Поле, поле, бесконечное поле...
Я готов был заплакать... Вспомнились мне слова шута в «Короле Лире»: «Эта ночь нас всех с ума сведет, наконец...»
— Куда ж идти? — обратился я с отчаянием к Семену.
— Нас, барин, знать, леший обошел, — отвечал растерявшийся слуга. — Это неспроста... Дело это нечистое!
Я было хотел прикрикнуть на него, но в это мгновенье до слуха моего долетел отдельный негромкий звук, который тотчас привлек всё мое внимание. Что-то слабо пукнуло, вот как если б кто вытащил тугую пробку из узкого горлышка бутылки. Раздался этот звук недалеко от того места, где я стоял. Почему этот звук показался мне особенным и странным — я сказать не умею — но я тотчас пошел по его направлению.
Семен последовал за мною. Через несколько мгновений что-то высокое и широкое зачернело сквозь туман.
— Роща! вот она, роща! — воскликнул радостно Семен, — да, вон... вон и барин сидит под березой... Где я его оставил, там и сидит. Он самый и есть!
Я вгляделся. Действительно: на земле, у корня березы, спиною к нам, неуклюже сгорбившись, сидел человек. Я быстро приблизился к нему — и узнал шинель Теглева, узнал его фигуру, его наклоненную на грудь голову.
— Теглев! — крикнул я... но он не отозвался.
— Теглев! — повторил я и положил ему руку на плечо.
Тогда он вдруг покачнулся вперед, послушно и скоро, словно он ожидал моего толчка, и повалился на траву. Мы с Семеном тотчас его подняли и повернули лицом кверху. Оно не было бледно, но безжизненно-неподвижно; стиснутые зубы белели — а глаза, тоже неподвижные и не закрытые, сохраняли обычный, сонливый и «разный» взгляд...
— Господи! — промолвил вдруг Семен и показал мне свою обагренную кровью руку... Кровь эта выходила из-под расстегнутой шинели Теглева, с левой стороны его груди.
Он застрелился из небольшого одноствольного пистолета, который лежал тут же возле него. Слабый звук, слышанный мною, — был звук, произведенный роковым выстрелом.
XVII
Самоубийство Теглева не слишком удивило его товарищей. Я уже сказывал вам, что, по их понятию, он, как человек «фатальный», должен был выкинуть какую-нибудь необыкновенную штуку, хотя именно этой штуки они, быть может, от него и не ожидали. В письме к батарейному командиру он просил его, во-первых: распорядиться о выключении из списков подпоручика Ильи Теглева, яко самовольно умершего, причем он заявлял, что у него в шкатулке найдется больше наличных денег, чем сколько на нем может оказаться долгов; а во-вторых: доставить важному лицу, командовавшему тогда всем гвардейским корпусом, другое, незапечатанное письмо, находившееся в том же куверте. Это второе письмо мы, разумеется, все прочитали, некоторые из нас взяли с него копии. Теглев, видимо, трудился над сочинением этого письма. «Вот, Ваше В — ство (так, помнится, начиналось оно), как вы бываете строги и взыскиваете за малейшую неисправность в мундире, за ничтожнейшее отступление от формы, когда к вам является бледный, трепещущий офицер; а вот я теперь являюсь перед нашего общего, неподкупного, неумытного Судию, перед Верховное Существо, перед Существо, которое неизмеримо значительнее даже Вашего В — ства, — и являюсь запросто, в шинели, даже без галстуха на шее...» Ах, какое тяжелое и неприятное впечатление произвела на меня эта фраза, каждое слово, каждая буква которой старательно были выведены детским почерком покойного! Неужели, спрашивал я самого себя, неужели стоило придумывать такой вздор в такую минуту? А Теглеву, очевидно понравилась эта фраза: он для нее пустил в ход все бывшие тогда в моде нагромождения эпитетов и амплификаций à la Марлинский. Дальше он упоминал о судьбе, о гонениях, о своем призвании, которое так и осталось неисполненным, о тайне, которую он унесет в могилу, о людях, которые не хотели его понять; приводил даже стихи какого-то поэта, который говорил о толпе, что она носит жизнь, «как ошейник», и в порок въедается, «как репейник», — и всё это не без орфографических ошибок. Правду сказать, это предсмертное письмо бедного Теглева было довольно пошло — и я воображаю презрительное недоумение высокой особы, на имя которой оно было адресовано, — воображаю, каким тоном она произнесла: «Дрянной офицер! Дурную траву из
В кармане шинели у Теглева Семен нашел альбомчик, с которым его господин не расставался. Но почти все листы были вырваны; уцелел только один, на котором стояло следующее вычисление:
Бедняк! уж не оттого ли он и пошел в артиллеристы?
Его похоронили, как самоубийцу — вне кладбища, — и немедленно о нем позабыли.
XVIII
На другой день после похорон Теглева (я находился еще в деревне, в ожидании брата) Семен вошел в избу и доложил, что Илья желает меня видеть.
— Какой Илья? — спросил я.
— А наш разносчик.
Я велел позвать его.
Он явился. Пожалел слегка о господине подпоручике; удивился, что, мол, это с ним такое попритчилось...
— Он остался тебе должен? — спросил я.
— Никак нет-с. Они что забирали — всё сейчас выплачивали в аккурате. А вот что-с... — Тут разносчик осклабился. — Досталась вам одна моя вещица...
— Какая такая вещица?
— А самая вот эта-с. — Он показал пальцем на резной гребешок, лежавший на туалетном столике. — Вещица малой важности-с, — продолжал балагур, — но как я ее получил в подарок...
Я вдруг поднял голову. Меня как светом озарило.
— Твое имя Илья?
— Точно так-с.
— Так уж это не тебя ли я... намедни... под ветлою?
Разносчик подмигнул глазом и еще пуще осклабился.
— Меня-с.
— И это тебя звали?...
— Меня-с, — повторил разносчик с игривой скромностью. — Тут есть одна девица, — продолжал он фальцетом, — которая, по причине очень большой строгости со стороны родителей...
— Хорошо, хорошо, — перебил я его, вручил ему гребешок и выпроводил его вон.
Так вот кто был «Илюша», — подумал я и погрузился в философические рассуждения, которые я, впрочем, вам навязывать не стану, ибо никому не намерен мешать верить в судьбу, предопределение и прочие фатальности.
Вернувшись в Петербург, я собрал сведения о Маше. Я даже отыскал доктора, который ее лечил. К изумлению моему, я услышал от него, что она умерла не от отравы, а от холеры! Я сообщил ему то, что слышал от Теглева.
— Э! э! — воскликнул вдруг доктор. — Этот Теглев — артиллерийский офицер, среднего росту, сутулый, пришепетывает?
— Да.
— Ну, так и есть. Этот господин отъявился ко мне — я его тут в первый раз увидел — и начал настаивать на том, что та девушка отравилась. «Холера», — говорю я. «Яд», — говорит он. «Да холера же», — говорю я. «Да яд же», — говорит он. Я вижу, человек какой-то словно помешанный, с широким затылком, значит упрямый, пристает ко мне не с коротким... Всё равно, думаю, субъект
Я рассказал доктору, каким образом этот самый офицер в тот же самый день застрелился.
Доктор даже бровью не повел — а только заметил, что на свете чудаки бывают разные.
— Бывают, — повторил за ним и я.
Да, справедливо сказал кто-то про самоубийц: пока они не исполнят своего намерения — никто им не верит; а исполнят — никто о них не пожалеет.