Иван Тургенев

Дым. Глава XII

Текст
Они пришли в одну из лучших гостиниц Бадена и спросили генеральшу Ратмирову. Швейцар сперва осведомился об их именах, потом тотчас отвечал, что «die Frau Fürstin ist zu Hause»,— и сам повел их по лестнице, сам постучал в дверь номера и доложил о них. «Die Frau Fürstin» приняла их немедленно; она была одна: муж ее отправился в Карлсруэ для свидания с проезжавшим сановным тузом из «влиятельных». Ирина сидела за небольшим столиком и вышивала по канве, когда Потугин с Литвиновым переступили порог двери. Она проворно бросила шитье в сторону, оттолкнула столик, встала; выражение неподдельного удовольствия распространилось по ее лицу. На ней было утреннее, доверху закрытое платье; прекрасные очертания плеч и рук сквозили через легкую ткань; небрежно закрученная коса распустилась и падала низко на тонкую шею. Ирина бросила Потугину быстрый взгляд, шепнула «merci» и, протянув Литвинову руку, любезно упрекнула его в забывчивости. «А еще старый друг»,— прибавила она. Литвинов начал было извиняться. «C’est bien, c’est bien»,— поспешно промолвила она и, с ласковым насилием отняв у него шляпу, заставила его сесть. Потугин тоже сел, но тотчас же поднялся и, сказав, что у него есть безотлагательное дело и что он зайдет после обеда, стал раскланиваться. Ирина снова бросила ему быстрый взгляд и дружески кивнула ему головой, но не удерживала его и, как только он исчез за портьеркой, с нетерпеливою живостью обратилась к Литвинову. — Григорий Михайлыч,— заговорила она по-русски своим мягким и звонким голосом,— вот мы одни наконец, и я могу сказать вам, что я очень рада нашей встрече, потому что она... она даст мне возможность... (Ирина посмотрела ему прямо в лицо) попросить у вас прощения. Литвинов невольно вздрогнул. Такого быстрого натиска он не ожидал. Он не ожидал, что она сама наведет речь на прежние времена. — В чем... прощения...— пробормотал он. Ирина покраснела. — В чем?.. вы знаете в чем,— промолвила она и слегка отвернулась.— Я была виновата перед вами, Григорий Михайлыч... хотя, конечно, такая уж мне выпала судьба (Литвинову вспомнилось ее письмо), и я не раскаиваюсь... это было бы во всяком случае слишком поздно; но, встретив вас так неожиданно, я сказала себе, что мы непременно должны сделаться друзьями, непременно... и мне было бы очень больно, если б это не удалось... и мне кажется, что для этого мы должны объясниться с вами, не откладывая и раз навсегда, чтоб уже потом не было никакой... gêne, никакой неловкости, раз навсегда, Григорий Михайлыч; и что вы должны сказать мне, что вы меня прощаете, а то я буду предполагать в вас... de la rancune. Voilà! Это с моей стороны, может быть, большая претензия, потому что вы, вероятно, давным-давно всё забыли, но всё равно, скажите мне, что вы меня простили. Ирина произнесла всю эту речь не переводя духа, и Литвинов мог заметить, что в глазах ее заблистали слезы... да, действительные слезы. — Помилуйте, Ирина Павловна,— поспешно начал он,— как вам не совестно извиняться, просить прощения... То дело прошедшее, в воду кануло, и мне остается только удивляться, как вы, среди блеска, который вас окружает, могли еще сохранить воспоминание о темном товарище первой вашей молодости... — Вас это удивляет? — тихо проговорила Ирина. — Меня это трогает,— подхватил Литвинов,— потому что я никак не мог вообразить... — А вы все-таки мне не сказали, что вы меня простили,— перебила Ирина. — Я искренно радуюсь вашему счастью, Ирина Павловна, я от всей души желаю вам всего лучшего на земле... — И не помните зла? — Я помню только те прекрасные мгновенья, которыми я некогда был вам обязан. Ирина протянула ему обе руки. Литвинов крепко стиснул их и не разом их выпустил... Что-то давно небывалое тайно шевельнулось в его сердце от этого мягкого прикосновения. Ирина опять глядела ему прямо в лицо; но на этот раз она улыбалась... И он в первый раз прямо и пристально посмотрел на нее... Он опять узнал черты, когда-то столь дорогие, и те глубокие глаза с их необычайными ресницами, и родинку на щеке, и особый склад волос надо лбом, и привычку как-то мило и забавно кривить губы и чуть-чуть вздрагивать бровями,— всё, всё узнал он... Но как она похорошела! Какая прелесть, какая сила женского молодого тела! И ни румян, ни белил, ни сурьмы, ни пудры, никакой фальши на свежем, чистом лице... Да, это была точно красавица! Раздумье нашло на Литвинова... Он всё глядел на нее, но уже мысли его были далеко... Ирина это заметила. — Ну вот и прекрасно,— громко заговорила она,— ну вот теперь совесть моя покойна, и я могу удовлетворить мое любопытство... — Любопытство,— повторил Литвинов, как бы недоумевая. — Да, да... Я непременно хочу знать, что вы делали всё это время, какие ваши планы; я всё хочу знать, как, что, когда... всё, всё. И вы должны говорить мне правду, потому что я предуведомляю вас, я не теряла вас из вида... насколько это было возможно. — Вы меня не теряли из вида, вы... там... в Петербурге? — Среди блеска, который меня окружал, как вы сейчас выразились. Именно, да, не теряла. Об этом блеске мы еще поговорим с вами; а теперь вы должны рассказывать, много, долго рассказывать, никто нам не помешает. Ах, как это будет чудесно! — прибавила Ирина, весело усаживаясь и охорашиваясь в кресле.— Ну же, начинайте. — Прежде чем рассказывать, я должен благодарить вас,— начал Литвинов. — За что? — За букет цветов, который очутился у меня в комнате. — Какой букет? Я ничего не знаю. — Как? — Говорят вам, я ничего не знаю... Но я жду... жду вашего рассказа... Ах, какой этот Потугин умница, что привел вас! Литвинов навострил уши. — Вы с этим господином Потугиным давно знакомы? — спросил он. — Давно... но рассказывайте. — И близко его знаете? — О да! — Ирина вздохнула.— Тут есть особенные причины... Вы, конечно, слыхали про Элизу Вельскую... Вот та, что умерла в позапрошлом году такой ужасной смертью?.. Ах, да ведь я забыла, что вам неизвестны наши истории... К счастью, к счастью, неизвестны. Oh, quelle chance! Наконец-то, наконец один человек, живой человек, который нашего ничего не знает! И по-русски можно с ним говорить, хоть дурным языком, да русским, а не этим вечным приторным, противным, петербургским французским языком! — И Потугин, говорите вы, находился в отношениях с... — Мне очень тяжело даже вспоминать об этом,— перебила Ирина.— Элиза была моим лучшим другом в институте, и потом, в Петербурге au château мы беспрестанно видались. Она мне доверяла все свои тайны: она была очень несчастна, много страдала. Потугин в этой истории вел себя прекрасно, как настоящий рыцарь! Он пожертвовал собою. Я только тогда его оценила! Но мы опять отбились в сторону. Я жду вашего рассказа, Григорий Михайлович. — Да мой рассказ нисколько не может интересовать вас, Ирина Павловна. — Это уж не ваше дело. — Вспомните, Ирина Павловна, мы десять лет не видались, целых десять лет. Сколько воды утекло с тех пор! — Не одной воды! не одной воды! — повторила она с особым, горьким выражением,— потому-то я и хочу вас слушать. — И притом я, право, не могу придумать, с чего же мне начать? — С начала. С самого того времени, как вы... как я переехала в Петербург. Вы тогда оставили Москву... Знаете ли, я с тех пор уже никогда не возвращалась в Москву! — В самом деле? — Прежде было невозможно; а потом, когда я вышла замуж... — А вы давно замужем? — Четвертый год. — Детей у вас нет? — Нет,— сухо ответила она. Литвинов помолчал. — А до вашего замужества вы постоянно жили у этого, как бишь его, графа Рейзенбаха? Ирина пристально посмотрела на него, как бы желая отдать себе отчет, зачем он это спрашивает... — Нет...— промолвила она наконец. — Стало быть, ваши родители... Кстати, я и не спросил у вас об них. Что они... — Они оба здоровы. — И по-прежнему живут в Москве? — По-прежнему в Москве. — А ваши братья, сестры? — Им хорошо; я их всех пристроила. — А! — Литвинов исподлобья взглянул на Ирину.— По-настоящему, Ирина Павловна, не мне бы следовало рассказывать, а вам, если только... Он вдруг спохватился и умолк. Ирина поднесла руки к лицу и повертела обручальным кольцом на пальце. — Что ж? Я не отказываюсь,— промолвила она наконец.— Когда-нибудь... пожалуй... Но сперва вы... потому, вот видите, я хоть и следила за вами, но об вас почти ничего не знаю; а обо мне... ну обо мне вы, наверно, слышали довольно. Не правда ли? Ведь вы слышали, скажите? — Вы, Ирина Павловна, занимали слишком видное место в свете, чтобы не возбуждать толков... особенно в провинции, где я находился и где всякому слуху верят. — А вы верили этим слухам? И какого роду были они? — Признаться сказать, Ирина Павловна, эти слухи доходили до меня очень редко. Я вел жизнь весьма уединенную. — Как так? Ведь вы были в Крыму, в ополчении? — Вам и это известно? — Как видите. Говорят вам, за вами следили. Литвинову снова пришлось изумиться. — Зачем же я стану вам рассказывать, что вы и без меня знаете? — проговорил Литвинов вполголоса. — А затем... затем, чтобы исполнить мою просьбу. Ведь я прошу вас, Григорий Михайлович. Литвинов наклонил голову и начал... начал несколько сбивчиво, в общих чертах передавать Ирине свои незатейливые похождения. Он часто останавливался и вопросительно взглядывал на Ирину, дескать, не довольно ли? Но она настойчиво требовала продолжения рассказа и, откинув волосы за уши, облокотившись на ручку кресла, казалось, с усиленным вниманием ловила каждое слово. Глядя на нее со стороны и следя за выражением ее лица, иной бы, пожалуй, мог подумать, что она вовсе не слушала того, что Литвинов ей говорил, а только погружалась в созерцание... Но не Литвинова созерцала она, хотя он и смущался и краснел под ее упорным взглядом. Пред нею возникла целая жизнь, другая, не его, ее собственная жизнь. Литвинов не кончил, а умолк под влиянием неприятного чувства постоянно возраставшей внутренней неловкости. Ирина на этот раз ничего не сказала ему, не попросила его продолжать и, прижав ладонь к глазам, точно усталая, медленно прислонилась к спинке кресла и осталась неподвижной. Литвинов подождал немного и, сообразив, что визит его продолжался уже более двух часов, протянул было руку к шляпе, как вдруг в соседней комнате раздался быстрый скрып тонких лаковых сапогов и, предшествуемый тем же отменным дворянски-гвардейским запахом, вошел Валериан Владимирович Ратмиров. Литвинов встал со стула и обменялся поклоном с благовидным генералом. А Ирина отняла, не спеша, руку от лица и, холодно посмотрев на своего супруга, промолвила по-французски: — А! вот вы уже вернулись! Но который же теперь час? — Скоро четыре часа, ma chère amie, a ты еще не одета — нас княгиня ждать будет,— отвечал генерал и, изящно нагнув перетянутый стан в сторону Литвинова, с свойственною ему почти изнеженною игривостью в голосе прибавил: — Видно, любезный гость заставил тебя забыть время. Читатель позволит нам сообщить ему на этом месте несколько сведений о генерале Ратмирове. Отец его был естественный... Что вы думаете? Вы не ошибаетесь — но мы не то желали сказать... естественный сын знатного вельможи Александровских времен и хорошенькой актрисы француженки. Вельможа вывел сына в люди, но состояния ему не оставил — и этот сын (отец нашего героя) тоже не успел обогатиться: он умер в чине полковника, в звании полицмейстера. За год до смерти он женился на красивой молодой вдове, которой пришлось прибегнуть под его покровительство. Сын его и вдовы, Валериан Владимирович, по протекции попав в Пажеский корпус, обратил на себя внимание начальства — не столько успехами в науках, сколько фронтовой выправкой, хорошими манерами и благонравием (хотя подвергался всему, чему неизбежно подвергались все бывшие воспитанники казенных военных заведений),— и вышел в гвардию. Карьеру он сделал блестящую, благодаря скромной веселости своего нрава, ловкости в танцах, мастерской езде верхом ординарцем на парадах — большей частью на чужих лошадях — и, наконец, какому-то особенному искусству фамильярно-почтительного обращения с высшими, грустно-ласкового, почти сиротливого прислуживанья, не без примеси общего, легкого, как пух, либерализма... Этот либерализм не помешал ему, однако, перепороть пятьдесят человек крестьян в взбунтовавшемся белорусском селении, куда его послали для усмирения. Наружностью он обладал привлекательной и необычайно моложавой: гладкий, румяный, гибкий и липкий, он пользовался удивительными успехами у женщин: знатные старушки просто с ума от него сходили. Осторожный по привычке, молчаливый из расчета, генерал Ратмиров, подобно трудолюбивой пчеле, извлекающей сок из самых даже плохих цветков, постоянно обращался в высшем свете — и без нравственности, безо всяких сведений, но с репутацией дельца, с чутьем на людей и пониманьем обстоятельств, а главное с неуклонно-твердым желанием добра самому себе видел наконец перед собою все пути открытыми... Литвинов принужденно усмехнулся, а Ирина только плечами пожала. — Ну что,— промолвила она тем же холодным тоном,— видели вы графа? — Как же, видел. Он приказал тебе кланяться. — А! Он всё глуп по-прежнему, этот ваш покровитель? Генерал Ратмиров ничего не отвечал, а только слегка посмеялся в нос, как бы снисходя к опрометчивости женского суждения. Благосклонные взрослые люди таким точно смехом отвечают на вздорные выходки детей. — Да,— прибавила Ирина, — глупость вашего графа слишком поразительна, а уж я, кажется, на что успела насмотреться. — Вы сами меня к нему послали,— заметил сквозь зубы генерал и, обратившись к Литвинову, спросил его по-русски: — Пользуется ли он баденскими водами? — Я, слава богу, здоров,— отвечал Литвинов. — Это лучше всего,— продолжал генерал, любезно осклабясь,— да и вообще в Баден не затем ездят, чтобы лечиться; но здешние воды весьма действительны, je veux dire efficaces; и кто страдает, как я, например, нервическим кашлем... Ирина быстро встала. — Мы еще увидимся с вами, Григорий Михайлович, и, я надеюсь, скоро,— проговорила она по-французски, презрительно перебивая мужнину речь,— а теперь я должна идти одеваться. Эта старая княгиня несносна с своими вечными parties de plaisir, где ничего нет, кроме скуки. — Вы сегодня очень строги ко всем,— пробормотал ее супруг и проскользнул в другую комнату. Литвинов направился к двери... Ирина его остановила. — Вы мне всё рассказали,— промолвила она,— а главное утаили. — Что такое? — Вы, говорят, женитесь? Литвинов покраснел до ушей... Он действительно с намерением не упомянул о Тане; но ему стало страх досадно, во-первых, что Ирина знает о его свадьбе, а во-вторых, что она как будто уличила его в желании скрыть от нее эту самую свадьбу. Он решительно не знал что сказать, а Ирина не спускала с него глаз. — Да, я женюсь,— проговорил он наконец и тотчас удалился. Ратмиров вернулся в комнату. — Ну что же ты не одеваешься? — спросил он. — Ступайте одни; у меня голова болит. — Но княгиня... Ирина обмерила мужа взглядом с ног до головы, повернулась к нему спиной и ушла в свой кабинет.

Карточка с цитатой

Выделите строки в стихотворении или возьмите начало текста.

Фон карточки

Найдите свои строки

Введите имя, название или несколько слов из стихотворения.

Часто ищут

Сергей Есенин Александр Блок Александр Пушкин Федор Тютчев
Личная библиотека

Сохранённое

Новая полка

Стихотворения

Закладки и полки хранятся в этом браузере.

Оформление сайта

Выберите фон. Настройка сохранится в этом браузере.

Спокойные

Пейзажи