Кондратий Рылеев

Войнаровский. Часть первая

Текст
В стране метелей и снегов, На берегу широкой Лены, Чернеет длинный ряд домов И юрт бревенчатые стены. Кругом сосновый частокол Поднялся из снегов глубоких, И с гордостью на дикий дол Глядят верхи церквей высоких; Вдали шумит дремучий бор, Белеют снежные равнины, И тянутся кремнистых гор Разнообразные вершины… Всегда сурова и дика Сих стран угрюмая природа; Ревет сердитая река, Бушует часто непогода, И часто мрачны облака… Никто страны сей безотрадной, Обширной узников тюрьмы, Не посетит, боясь зимы И продолжительной и хладной. Однообразно дни ведет Якутска житель одичалый; Лишь раз иль дважды в круглый год, С толпой преступников усталой, Дружина воинов придет; Иль за якутскими мехами, Из ближних и далеких стран, Приходит с русскими купцами В забытый город караван. На миг в то время оживится Якутск унылый и глухой; Все зашумит, засуетится, Народы разные толпой: Якут и юкагир пустынный, Неся богатый свой ясак , Лесной тунгуз и с пикой длинной Сибирский строевой козак. Тогда зима на миг единый От мест угрюмых отлетит, Безмолвный лес заговорит, И чрез зеленые долины По камням Лена зашумит. Так посещает в подземелье Почти убитого тоской Страдальца-узника порой Души минутное веселье Так в душу мрачную влетит Подчас спокойствие ошибкой И принужденною улыбкой Чело злодея прояснит… Но кто украдкою из дому В тумане раннею порой Идет по берегу крутому С винтовкой длинной за спиной; В полукафтанье, в шапке черной И перетянут кушаком, Как стран Днепра козак проворный В своем наряде боевом? Взор беспокойный и угрюмый, В чертах суровость и тоска, И на челе его слегка Тревожные рисует думы Судьбы враждующей рука. Вот к западу простер он руки; В глазах вдруг пламень засверкал, И с видом нестерпимой муки, В волненье сильном он сказал: «О край родной! Поля родные! Мне вас уж боле не видать; Вас, гробы праотцев святые, Изгнаннику не обнимать. Горит напрасно пламень пылкий, Я не могу полезным быть: Средь дальней и позорной ссылки Мне суждено в тоске изныть. О край родной! Поля родные! Мне вас уж боле не видать; Вас, гробы праотцев святые, Изгнаннику не обнимать». Сказал; пошел по косогору; Едва приметною тропой Поворотил к сырому бору И вот исчез в глуши лесной. Кто ссыльный сей, никто не знает; Давно в страну изгнанья он, Молва народная вещает, В кибитке крытой привезен. Улыбки не видать приветной На незнакомце никогда, И поседели уж приметно Его и ус и борода. Он не варнак ; смотри: не видно Печати роковой на нем, Для человечества постыдной, В чело вклейменной палачом. Но вид его суровей вдвое, Чем дикий вид чела с клеймом; Покоен он — но так в покое Байкал пред бурей мрачным днем, Как в час глухой и мрачной ночи, Когда за тучей месяц спит, Могильный огонек горит, — Так незнакомца блещут очи. Всегда дичится и молчит, Один, как отчужденный, бродит, Ни с кем знакомства не заводит, На всех сурово он глядит… В стране той хладной и дубравной В то время жил наш Миллер славный: В укромном домике, в тиши, Работал для веков в глуши, С судьбой боролся своенравной И жажду утолял души. Из родины своей далекой В сей край пустынный завлечен К познаньям страстию высокой, Здесь наблюдал природу он. В часы суровой непогоды Любил рассказы стариков Про Ермака и Козаков, Про их отважные походы По царству хлада и снегов. Как часто, вышедши из дому, Бродил по целым он часам По океану снеговому Или по дебрям и горам. Следил, как солнце, яркий пламень Разлив по тверди голубой, На миг за Кангалацкий камень Уходит летнею порой. Все для пришельца было ново: Природы дикой красота, Клима́т жестокий и суровый И диких нравов простота. Однажды он в мороз трескучий, Оленя гнав с сибирским псом, Вбежал на лыжах в лес дремучий — И мрак и тишина кругом! Повсюду сосны вековые Иль кедры в инее седом; Сплелися ветви их густые Непроницаемым шатром. Не видно из лесу дороги… Чрез хворост, кочки и снега Олень несется быстроногий, Закинув на спину рога, Вдали меж; соснами мелькает. Летит!.. Вдруг выстрел!.. Быстрый бег Олень внезапно прерывает… Вот зашатался — и на снег Окровавленный упадает. Смущенный Миллер робкий взор Туда, где пал олень, бросает, Сквозь чащу, ветви, дичь и бор, И зрит: к оленю подбегает С винтовкой длинною в руке, Окутанный дахою черной И в длинношерстном чебаке , Охотник ловкий и проворный… То ссыльный был. Угрюмый взгляд, Вооруженье и наряд И незнакомца вид унылый — Все душу странника страшило. Но, трепеща в глуши лесной Блуждать один, путей не зная, Преодолел он ужас свой И быстрой полетел стрелой, Бег к незнакомцу направляя. «Кто б ни был ты, — он так сказал, — Будь мне вожатым, ради бога; Гнав зверя, я с тропы сбежал И в глушь нечаянно попал; Скажи, где на Якутск дорога?» — «Она осталась за тобой, За час отсюда, в ближнем доле; Кругом всё дичь и лес густой, И вряд ли до ночи глухой Успеешь выбраться ты в поле; Уже вечерняя пора… Но мы вблизи заимки скудной: Пойдем — там в юрте до утра Ты отдохнешь с охоты трудной». Они пошли. Все глуше лес, Все реже виден свод небес… Погасло дне́вное светило; Настала ночь… Вот месяц всплыл, И одинокий и унылый, Дремучий лес осеребрил И юрту путникам открыл. Пришли — и ссыльный, торопливо Вошед в угрюмый свой приют, Вдруг застучал кремнем в огниво, И искры сыпались на трут, Мрак освещая молчаливый, И каждый в сталь удар кремня В углу обители пустынной То дуло озарял ружья, То ратовище пальмы длинной, То саблю, то конец копья. Глаз с незнакомца не спуская, Близ двери Миллер перед ним, В душе невольный страх скрывая, Стоит и нем и недвижим… Вот, вздув огонь, пришлец суровый Проворно жирник засветил, Скамью придвинул, стол сосновый Простою скатертью накрыл И с лаской гостя посадил. И вот за трапезою сытной, В хозяина вперяя взор, Заводит странник любопытный С ним о Сибири разговор. В какое ж Миллер удивленье Был незнакомцем приведен, — И кто бы не был поражен: Стран европейских просвещенье В лесах сибирских встретил он! Покинув родину, с тоскою Два года Миллер, как чужой, Бродил бездомным сиротою В стране забытой и глухой, Но тут, в пустыне отдаленной, Он неожиданно, в глуши, Впервые мог тоску души Отвесть беседой просвещенной. При строгой важности лица, Слова, высоких мыслей полны, Из уст седого пришлеца В избытке чувств текли, как волны. В беседе долгой и живой Глаза у обоих сверкали; Они друг друга понимали И, как друзья, в глуши лесной Взаимно души открывали. Усталый странник позабыл И поздний час, и сон отрадный, И, слушать незнакомца жадный, Казалось, весь вниманье был. «Ты знать желаешь, добрый странник, Кто я и как сюда попал? — Так незнакомец продолжал: — Того до сей поры изгнанник Здесь никому не поверял. Иных здесь чувств и мнений люди: Они не поняли б меня, И повесть мрачная моя Не взволновала бы их груди. Тебе же тайну вверю я И чувства сердца обнаружу, — Ты в родине, как должно мужу, Наукой просветил себя. Ты все поймешь, ты все оценишь И несчастливцу не изменишь… Дивись нее, странник молодой, Как гонит смертных рок свирепый: В одежде дикой и простой, Узнай, сидит перед тобой И друг и родственник Мазепы! Я Войнаровский. Обо мне И о судьбе моей жестокой Ты, может быть, в родной стране Слыхал не раз, с тоской глубокой… Ты видишь: дик я и угрюм, Брожу, как остов, очи впали, И на челе бразды печали, Как отпечаток тяжких дум, Страдальцу вид суровый дали. Между лесов и грозных скал, Как вечный узник, безотраден, Я одряхлел, я одичал, И, как клима́т сибирский, стал В своей душе жесток и хладен. Ничто меня не веселит, Любовь и дружество мне чужды, Печаль свинцом в душе лежит, Ни до чего нет сердцу нужды. Бегу, как недруг, от людей; Я не могу снести их вида: Их жалость о судьбе моей — Мне нестерпимая обида. Кто брошен в дальние снега За дело чести и отчизны, Тому сноснее укоризны, Чем сожаление врага. . . . . . . . . . . . . . . . И ты печально не гляди, Не изъявляй мне сожаленье, И так жестоко не буди В моей измученной груди Тоски, уснувшей на мгновенье. Признаться ль, странник: я б желал, Чтоб люди узника чуждались, Чтоб взгляд мой душу их смущал, Чтобы меня средь этих скал, Как привидения, пугались. Ах! может быть, тогда покой Сдружился бы с моей душой… Но знал и я когда-то радость, И от души людей любил, И полной чашею испил Любви и тихой дружбы сладость. Среди родной моей земли, На лоне счастья и свободы, Мои младенческие годы Ручьем игривым протекли; Как легкий сон, как привиденье, За ними радость на мгновенье, А вместе с нею суеты, Война, любовь, печаль, волненье И пылкой юности мечты. Враг хищных крымцев, враг поляков, Я часто за Палеем вслед, С ватагой храбрых гайдамаков , Искал иль смерти, иль побед. Бывало, кони быстроноги В степях и диких и глухих, Где нет жилья, где нет дороги, Мчат вихрем всадников лихих. Дыша любовью к дикой воле, Бодры и веселы без сна, Мы воздухом питались в поле И малой горстью толокна. В неотразимые наезды Нам путь указывали звезды, Иль шумный ветер, иль курган; И мы, как туча громовая, Внезапно и от разных стран, Пустыню воплем оглашая, На вражий наезжали стан, Дружины грозные громили, Селения и грады в прах, И в земли чуждые вносили Опустошение и страх. Враги везде от нас бежали И, трепеща постыдных уз, Постыдной данью покупали У нас сомнительный союз. Однажды, увлечен отвагой, Я, с малочисленной ватагой Неустрашимых удальцов, Ударил на толпы врагов. Бой длился до́ ночи. Поляки Уже смешалися в рядах И, строясь дале, на холмах, Нам уступали поле драки. Вдруг слышим крымцев дикий глас… Поля и стонут и трясутся… Глядим — со всех сторон на нас Толпы враждебные несутся… В одно мгновенье тучи стрел В дружину нашу засвистали; Вотще я устоять хотел, — Враги все боле нас стесняли, И, наконец, покинув бой, Мы степью дикой и. пустой Рассыпались и побежали… Погоню слыша за собой, И раненый и изнуренный, Я на коне летел стрелой, Страшася в плен попасть презренный. Уж Крыма хищные сыны За мною гнаться перестали; За рубежом родной страны Уж хутора вдали мелькали. Уж в куренях я зрел огонь, Уже я думал — вот примчался! Как вдруг мой изнуренный конь Остановился, зашатался И близ границ страны родной На землю грянулся со мной… Один, вблизи степной могилы, С конем издохнувшим своим, Под сводом неба голубым Лежал я мрачный и унылый. Катился градом пот с чела, Из раны кровь ручьем текла… Напрасно, помощь призывай, Я слабый голос подавал; В степи пустынной исчезая, Едва родясь, он умирал. Все было тихо… Лишь могила Уныло с ветром говорила. И одинока и бледна, Плыла двурогая луна И озаряла сумрак ночи. Я без движения лежал; Уж я, казалось, замирал; Уже, заглядывая в очи, Над мною хищный вран летал… Вдруг слышу шорох за курганом И зрю: покрытая серпяном, Козачка юная стоит, Склоняясь робко надо мною, И на меня с немой тоскою И нежной жалостью глядит. О незабвенное мгновенье! Воспоминанье о тебе, Назло враждующей судьбе, И здесь страдальцу упоенье! Я не забыл его с тех пор: Я помню сладость первой встречи, Я помню ласковые речи И полный состраданья взор. Я помню радость девы неясной, Когда страдалец безнадежный Был под хранительную сень Снесен к отцу ее в курень. С какой заботою ходила Она за страждущим больным; С каким участием живым Мои желания ловила. Я все утехи находил В моей козачке черноокой; В ее словах я негу пил И облегчал недуг жестокий. В часы бессонницы моей Она, приникнув к изголовью, Сидела с тихою любовью И не сводя с меня очей. В час моего успокоенья Она ходила собирать. Степные травы и коренья, Чтоб ими друга врачевать. Как часто неясно и приветно На мне прекрасный взор бродил, И я козачку неприметно Душою пылкой полюбил. В своей невинности сначала Она меня не понимала; Я тосковал, кипела кровь! Но скоро пылкая любовь И в милой деве запылала… Настала счастия пора! Подругой юной исцеленный, С душой, любовью упоенной, Я обновленный встал с одра. Недолго мы любовь таили, Мы скоро жар сердец своих Ее родителям открыли И на союз сердец просили Благословения у них. Три года молнией промчались Под кровом хижины простой; С моей подругой молодой Ни разу мы не разлучались. Среди пустынь, среди степей, В кругу резвящихся детей, На мирном лоне сладострастья, С козачкой милою моей Вполне узнал я цену счастья. Угрюмый гетман нас любил, Как дед, дарил малюток милых И, наконец, из мест унылых В Батурин нас переманил. Все шло обычной чередой. Я счастлив был; но вдруг покой И счастие мое сокрылось: Нагрянул Карл на Русь войной — Все на Украине ополчилось, С весельем все летят на бой; Лишь только мраком и тоской Чело Мазепы обложилось. Из-под бровей нависших стал Сверкать какой-то пламень дикий; Угрюмый с нами, он молчал И равнодушнее внимал Полков приветственные клики. Вину таинственной тоски Вотще я разгадать старался, — Мазепа ото всех скрывался, Молчал — и собирал полки. Однажды позднею порою Он в свой дворец меня призвал. Вхожу — и слышу: «Я желал Давно беседовать с тобою; Давно хотел открыться я И важную поверить тайну; Но наперед заверь меня, Что ты, при случае, себя Не пожалеешь за Украину». «Готов все жертвы я принесть, — Воскликнул я, — стране родимой; Отдам детей с женой любимой; Себе одну оставлю честь». Глаза Мазепы засверкали, Как пред рассветом ночи мгла, С его угрюмого чела Сбежало облако печали. Сжав руку мне, он продолжал: «Я зрю в тебе Украины сына; Давно прямого гражданина Я в Войнаровском угадал. Я не люблю сердец холодных: Они враги родной стране, Враги священной старине, — Ничто им бремя бед народных. Им чувств высоких не дано, В них нет огня душевной силы, От колыбели до могилы Им пресмыкаться суждено. Ты не таков, я это вижу; Но чувств твоих я не унижу, Сказав, что родину мою Я более, чем ты, люблю. Как должно юному герою, Любя страну своих отцов, Женой, детями и собою Ты ей пожертвовать готов… Но я, но я, пылая местью, Ее спасая от оков, Я жертвовать готов ей честью. Но к тайне приступить пора. Я чту Великого Петра; Но — покорялся судьбине, Узнай: я враг ему отныне!.. Шаг этот дерзок, знаю я; От случая всему решенье, Успех не верен, — и меня Иль слава ждет, иль поношенье! Но я решился: пусть судьба Грозит стране родной злосчастьем, — Уж близок час, близка борьба, Борьба свободы с самовластьем!» Началом бед моих была Сия беседа роковая! С тех пор пора утех пропила, С тех пор, о родина святая, Лишь ты всю душу заняла! Мазепе предался я слепо, И, друг отчизны, друг добра, Я поклялся враждой свирепой Против Великого Петра. Ах, может, был я в заблужденье, Кипящей ревностью горя; Но я в слепом ожесточенье Тираном почитал царя… Быть может, увлеченный страстью, Не мог я цену дать ему И относил то к самовластью, Что свет отнес к его уму. Судьбе враждующей послушен, Переношу я жребий свой, Но, ах! вдали страны родной, Могу ль всегда быть равнодушен? Рожденный с пылкою душой, Полезным быть родному краю, С надеждой славиться войной, Я бесполезно изнываю В стране пустынной и чужой. Как тень, везде тоска за мною, Уж гаснет огнь моих очей. И таю я, как лед весною От распаляющих лучей. Душе честолюбивой бремя Вести с бездействием борьбу; Но как ужасно знать до время Свою ужасную судьбу! Судьбу — всю жизнь влача в кручине, Тая тоску в душе своей, Зреть гроб в безбрежной сей пустыне, Далёко от родных степей… Почто, почто в битве́ кровавой, Летая гордо на коне, Не встретил смерти под Полтавой? Почто с бесславием иль славой Я не погиб в родной стране? Увы! умру в сем царстве ночи! Мне так сулил жестокий рок; Умру я — и чужой песок Изгнанника засыплет очи!»

Карточка с цитатой

Выделите строки в стихотворении или возьмите начало текста.

Фон карточки

Об авторе

Кондратий Фёдорович Рылеев (1795–1826) — русский поэт и декабрист. Вместе с Александром Бестужевым выпускал альманах «Полярная звезда». В 1825 году издал «Думы» и поэму «Войнаровский».

Найдите свои строки

Введите имя, название или несколько слов из стихотворения.

Часто ищут

Сергей Есенин Александр Блок Александр Пушкин Федор Тютчев
↑ ↓: выбратьEnter: открытьEsc: закрыть
Личная библиотека

Сохранённое

Новая полка

Стихотворения

Закладки и полки хранятся в этом браузере.

Оформление сайта

Выберите фон. Настройка сохранится в этом браузере.

Спокойные

Пейзажи