А. С. Пушкину. 10 сентября 1824 г.

Милый Пушкин, письмо твое1 и «Прозерпину» я получил и тоже в день получения благодарю тебя за них. «Прозерпина» не стихи, а музыка: это пенье райской птички2, которое слушая, не увидишь, как пройдет тысяча лет. Эти двери давно мне знакомы3. Сквозь них, еще в Лицее, меня часто выталкивали из Элизея. Какая искусная щеголиха у тебя истина. Подобных цветов мороз не тронет! Князь Вяземский петь может сколько угодно, а стихов мне пришлет. Я повторил вызов, где подстрекаю его подарками твоими, Жуковского и Дашкова4. Жуковский дает мне перевод «Водолаза» Шиллера5. «Цветы» мои печатаются. В первых числах декабря увидишь их6. «Послание к Богдановичу»7 исполнено красотами; но ты угадал: оно в несчастном роде дидактическом. Холод и суеверие французское пробиваются кой-где. Что делать? Это пройдет! Баратынский недавно познакомился с романтиками, а правила французской школы всосал с материнским молоком. Но уж он начинает отставать от них. На днях пишет, что у него готово полторы песни какой-то романтической поэмы8. С первой почтой обещает мне прислать, а я тебе доставлю с нею и прочие пьесы его, которые теперь в цензуре. Пришлю тебе и моих «Купальниц». Об них Лев, верно, рассказал тебе. Благодарю тебя за похвалу и замечания9. Чего доброго ты заставишь меня написать поэму. Грех на твоей душе будет. «И нас тогда пленяли эполеты» я переменю: но скажи, одно ли бледное слово пленяли тебе не нравится, и не почитаешь ли ты эполеты анахронизмом, которые при Екатерине тоже носились? Впрочем, я их всячески не оставлю. Теперь дело о деньгах. Ежели ты хочешь продать второе издание «Руслана», «Пленника» и, ежели можно, «Бахчисарайского фонтана», то пришли мне доверенность10. Об этом меня трое книгопродавцев просят; ты видишь, что я могу произвести между ними торг и продать выгодно твое рукоделье. Издания же будут хороши. Ручаюсь. Сергею Львовичу, Надежде Осиповне и Ольге Сергеевне мое почтение. Льву скажи, что я с ним не помирюсь на одно письмо. Только что все приведу в порядок — буду у тебя. Да нет ли, брат, у тебя какой прозы, удобопропущаемой цензурой? Пришли, коли есть. Есть еще у меня не просьба, но только спрос: не вздумаешь ли ты дать мне стихов двадцать из «Евгения Онегина»? Это хорошо бы было для толпы, которая не поймет всей красоты твоей «Прозерпины» или «Демона», а уж про «Онегина» давно горло дерет. Подумайте, ваше Парнасское величество! Обнимаю тебя. Матюшкин тебе кланяется и слепец Козлов, который только что и твердит о тебе да о Байроне. Люби Дельвига.