Андрей Белый

Почему я стал символистом. Раздел 4

Текст
В 1900 году я менее всего заинтересован "маленькими" для меня делами "скорпионовской" группы поэтов; Брюсов мне нравится после третьей книги стихов, но я его считаю более всего декадентом, а не символистом. Мне не до "Скорпиона", когда Дарвин, Ницше, Соловьев, Ибсен и подымающиеся Мережковский и Розанов стоят на моем пути; надо во всем разобраться, поставить штампы "наше ", "не наше", "по дороге", "не по дороге"; умирает Владимир Соловьев; падает задание конкретно разобрать рельеф его мысли в рельефе моей проблемы; я чувствую и на своих плечах, так сказать, наследство философа, тем более что "Боря Бугаев" после личного объяснения с покойным "уважаем" в соловьевской квартире, где он кипит и волнуется за какое-то "мы" строимой им в воображении группы; новая задача: переплавить философию Соловьева в путь жизни "я", в конкретный символизм и этим преодолеть отвлеченные начала его мысли в действительно положительные начала творческой культуры по линии зари, указанной им в стихах (проблема Софии, как индивидуума и как группы-коммуны церкви, разумеется, не в догматическом аспекте), и по линии уяснения реального кризиса, им указанного в "Трех разговорах"; и во-вторых: вскрыть антиномию Соловьев — Ницше в точке преодоления; линии преодоления: конкретизация идей Соловьева или — в раскрытии их в "я"; обратно: раскрытие "я" у Ницше в "мы" соборного символизма; все это — подчеркиваю я Соловьевым; я подчеркиваю: Мережковский в принципе многое видит в проблеме; тут я делаюсь "подозрителен": Соловьева трогать нельзя; и чужда задача: забронировать проблему моего символизма естественнонаучною базою; это — забота моя о "бронированном кулаке», необходимом для завтрашнего выступления против наивного позитивизма: бронированными физикой Вундтом и Гефдингом бить по Спенсеру; здесь пробив брешь, ввести в брешь лозунги критического символизма, чтобы тяжелой артиллерией, избивая догматы, открыть дорогу гиперкритическим, творческим действиям новой культуры: "тeургии»; веяния этой культуры с 1901 года становятся и лично мной переживаемым опытом, преисполняющим надеждой. Об этой надежде не раз писал, называя ее "эпохой зари" (1901 — 1902 годы). Я смутно переживаю духовный мир в имагинациях, подаваемых мне самой действительностью (а не в субъекциях художественной грезы); в этом — оригинальность моих художественных попыток того времени; декаденты — переживают грезу, часто деформируемую в бред; мы, символисты, имеем корень имагинаций — в символах времени, которые учимся так или иначе читать; в своеродности чтения, в знании источника "письмян" (не сон оне) — своего рода эсотеризм некоторых моих сверстников, будущих попутчиков в символизме; начинается эпоха встреч с людьми и удивительное узнание, что наше субъективнейшее — обобществимо, и в этом обобществлении начало жаргона, состоящего в мимике по-новому произносимых слов ("символы не говорят, а кивают"); словами кивали друг другу мы, минуя наши личины-личности: от индивидуума — к индивидууму; индивидуальное — необложимо в общее значение слова; общие слова — пусты; и тем не менее — иные субъекции обобществимы в необщем смысле: обобществимы в коммуне. Так начинается тот именно Символизм в специфически интимно-социальном смысле, о котором, как об зсотеризме, сказал Александр Блок в 1910 году; этого оттенка узнаний не было у французских "школьных" символистов; и его не было у "скорпионов". В 1901 году вырабатывается особый ритм восприятий, который дает возможность в ближайших годинах по-особому встретиться, "коммунально" встретиться: мне и С. М. Соловьеву с Блоком и с матерью Блока; Петровскому с Соловьевыми; мне с Метнером и т.д. Люди — различны; мировоззрения — различны; исходные пути — разные; а горизонт предстоящего общ⟨его⟩ в индивидуальнейшем; индивидуальнейшее и есть итог преодоления расщепа меж субъективным и объективным в третье; третье, индивидуально строимое из симптомов времени, — как будто общее достояние всех нас, выращивающих новую культуру. Это — не мировоззрительный лозунг, а опытное узнание того времени; так, как Блок пишет о весне 1901 года, могли бы написать разные люди до этой весны и по-разному переживавшие время; и после — разошедшиеся. Подчеркивая опытный момент узнания о том, что индивидуальный опыт обобществим в символизме; и в основе его лежала уверенность, что символизм — путь; не объясняю здесь этого факта, но ставлю на вид: факт был. В коммунизме переживаний — заря, весна, соборность символизма; в позднейшем распаде его — его крах. Этим обусловлена и ретушь к моим лозунгам того времени (ретушь на "опыт"); критический меч и естественнонаучное забрало символизма — тактика: походка его вступления во внешний мир: Кант, Шопенгауэр, Оствальд, "Монадология" отца; но сквозь забрало должны подавать знак глаза намеком на внутренний мир опыта, таящийся под бронею; умело построенный "намек" — подмиг чаяний; отсюда в "Симфонии" моей названы люди опыта "подмигивающими". Почему "подмиг"? Да потому, что — "символы не говорят: они молча кивают" (Ницше); но "кивают" о действительно переживаемом, о творимом, о третьем, о царстве "символа". Идеология шлема и бронировки — опять-таки понятна не всем: многие и тут, в опыте, ломятся в будто бы открытую дверь прямого провода, стараясь зигзаг угла треугольника превратить в линию от первого (внутреннего) ко второму (внешнему); и, так ломясь, ставят вопросы: "Конец мира или — бесконечность прогресса". На мое "что есть мир" и "что есть конец", возвращающее к проблеме символизма и к базе критицизма, как бы отвечает мне: "Это — у вас неувязка от трусости высказать исповедание и т.д.". Таков в близком будущем мой разговор с Блоком (в 1903 году, в письмах) и таковы мои отношения с Мережковскими (1902 — 1906 года). Люди ломились в будто бы открытую дверь, которая была лишь плоскостью зеркала; перспективы будто бы за дверью открытых пространств, — отражения иной сферы, поворот к которой я волил; и моя философия нудилась в вычислении угла поворота; а это вычисление виделось — распылением; но судьба рвущихся слишком поспешно "связать руки" и "отлететь в лазурь" (стихи Блока к "Аргонавтам") — удар лбом в зеркало; для Блока шишка этого удара — "Балаганчик" (с самоосмеянием); для Мережковских — уход в плоскость газетного листа; для Петровского — удар о православие в эпоху 1905 года. Я знал, что будут удары вне усвоения проблемы символизма, мной нудимой; я еще в "Симфонии" поставил на очередь удар во фразе-лозунге: "Ждали Утешителя, а надвигался Мститель". "Мститель" — разбитие лба о плоскость стены: символизм минус критицизм. И когда впоследствии начался хаос расшибания лбов и ругань по адресу вчера волимого, я тактически отступил по всему фронту символизма: от теургии, коммуны, эсотерии, опыта на новые позиции: Канта и символизма как "школы". И тут — не понимали меня (эпоха 1906 — 1909 годов). Идеология идеологией, а опыт опытом — вот мое "мотто"; критицизм — грань между ними; опыт — незакрепим в догму; он выражаем в текучей символизации умело поставленных намеков; идеология — временная гипотеза: надстройка над бытием опыта; а учение о приемах надстраивания и приемах символизировать — критический гнозис символизма как теории. Так намечаются для меня три сферы символизма: сфера Символа, символизма как теории и символизации как приема. Сфера Символа — подоплека самой эсотерики символизма: учения о центре соединения всех соединений; и этот центр для меня Христос; эсотерика символизма в раскрытии по-новому Христа и Софии в человеке (вот о чем мимика моих "Симфоний"); сфера теории — сфера конкретного мировоззрения, овладевшего принципом построения смысловых эмблем познания и знаний; сфера символизации — сфера овладения стилями творчеств в искусстве; в подчинении этой сферы символизма и в подчинении символизма самой сфере Символа изживался во мне принцип тройственности, лежащий в основе пути символизма. Этот ритм тройственности мне слышим в эпоху написания "Симфоний" (в 1901 году); но никто не понимает меня — хотя бы в совмещении нот величайшего оптимизма ("много радостей осталось для людей") с острой сатиричностью против прямолобого перения в "мистику" и в "секту". Через год, когда вышла "Симфония", даже приемлющие ее художественно не видят меня; Рачинский и Эллис восхищаются "Симфонией"; Рачинский — тем, что она якобы говорит "да" традиции; Эллис — тем, что "Симфония" написана вдребезги разбитой душой; оба не видят проблемы критицизма, зигзага и поворотного угла, переносящего "чаяния" в иную сферу; я же в предисловии подчеркиваю три смысла "Симфонии". Идейно-символический ее лозунг: близится "новое"; сатирический лозунг: "не лупите к новой культуре по прямому проводу догматов и мистики: расшибете лбы; реалистический лозунг: материал для "Симфонии" — имеется; это быт ощущений нового слоя людей; этот быт отрицался; его — не видели; я же имел глаза и зарисовывал факты: повальная мода на религиозно-философские вопросы началась только через 3 — 4 года по написании "Симфонии"; я видел эту "моду" уже в 1900 — 1901 годах. С 1901 года до 1905 года меня озабочивает конкретнейшая проблема: раз факт переклички в опыте символистов установлен, этим установлена возможность укрепления и роста этого опыта в ассоциации, внутренней коммуне, долженствующей вынашивать самый быт жизни, основанный на связи в Символе; многообразие символизаций — так сказать, обстановка быта коммуны символистов; проблема коллективизма из умопостигаемой становится реально осуществимой; она — трудна, нова, но не безнадежна; и Блок — откликается: "Вместе свяжем руки". "Вместе связать" — связать в Символе: кругом символизаций, опыта, т.е. связаться религиозно. Об этом я говорю главным образом в символизациях: образами и афоризмами; но афоризмы и образы строятся мною неспроста: они — намеки на сферу Символа, внутренне приоткрытой действительности; этим они отличны от откровенной фантастики символистов-субъективистов (для меня все еще — декадентов) и от догматики схем Мережковского, в котором я вижу борьбу догматизма с символизмом. В "Симфонии" я имею замысел: отразить "нечто" в искусстве; и задание удалось. Но я волю большего: чтобы "нечто" отразилось и в быте жизни; коммуна должна защитить ростки жизни от мороза старой культуры. И тут начинается тема, отчаянная для меня: непонимание меня людьми. Непонимание, страдание, крах — все это сопровождает меня на пространстве 25 лет. Того, чего я волил в 1901 — 1904 годах, не понимали: С. М. Соловьев (от перерождения в нем языка символов в схемы догм), Рачинский (от "традиций"), Брюсов (от хаотизма и логической нечеткости), Эллис (от понимания символизма как параллелизма: теория соответствий), Петровский (от полемически заостренной проблемы церкви и монашества), Блок (от мистицизма и философской неграмотности), Вячеслав Иванов (от синкретизма) и т. д. Более близок в музыкальной интерпретации моей темы Э. К. Метнер в 1902 году (а уже в 1907 году уши его зарастают "культурою", понимаемой ветхо). В этот период я волю: жить мне с людьми и строить с ними коммуну исканий, лабораторию опытов новой жизни... в Символе, или "третьем", возникающем среди нас как ведущий импульс; тут-то и начинается миф об "Арго", подбирающем аргонавтов к далекому плаванию; в "Арго" я мыслил сидящим "Орфея" — знак Христа: под маской культуры (для первых христиан — знак Рыбы). И у меня впечатление, что в сезоне 1903 — 1904 годов милые друзья-аргонавты ту Рыбу... "съели": так, как я описал в стихотворении лета 1903 года: Поданный друзьям солнечный шар был... съеден. Растерзанные, солнечные части Сосут дрожаще жадными губами... Подите прочь!.. и т.д. Летом 1903 года пишу: "Наш Арго... готовясь лететь, золотыми крылами забил". А зимой (1903 — 1904 года) пишу рассказ об аргонавтах, где полет их есть уже полет в пустоту смерти (рассказ — "Иронический"); между летом 1903-го и весной 1904-го — рост долго таимого узнавания, что аргонавтическое "свяжем руки" есть лишь — кричанье "за круглым столом", ведущее к безобразию распыления проблем конкретного символизма в его соборной фазе (коммуне) от незнания социального ритма и непонимания моих усилий этот ритм поддержать: моя триада (сферы — Символа — Символизма — Символизации) разорвана: "треугольник" распался в дурные бесконечности линий (чувственности — у одних, догматики — у других, пустого синкретизма — у третьих). Я переживаю: надлом — непомерный, усталость — смертельную; и у меня вырывается вскрик: стихотворение "Безумец» (последнее цикла "Золото в лазури"). Неужели меня Никогда не узнают? Не меня, личности, Бориса Николаевича, — а моего "я", индивидуального, в его усилиях выявить "не я, а Христос во мне, в нас". Но и это стихотворение понято лишь в линии "истеризма" и чудовищно сектантского хлыстовства (я знаю, что некоторые декадентские дамы так именно его поняли!). Вскоре в Москву приезжает Блок; и я прямо, так сказать, рухнул ему в руки, с моим горем о... непонятости. Следующее стихотворение, открывающее "Пепел", написано вскоре после отъезда Блока; в нем рифмуется: "камер" и "замер"; "я" в моих усилиях и чаяниях замер средь камер сумасшедшего дома. Коммуна, волимая с 1901 года, переродилась во мне в сумасшедший дом; я убегаю из Москвы в Нижний Новгород; позднее строчки "Пепла" отразили это бегство: "Я бросил грохочущий город"; этот город недавно еще виделся городом Солнца: утопией о коммуне. В Нижнем я оправляюсь несколько от ряда ударов, нанесенных моим утопиям о мистерии, многострунности в органически развертываемой новой общественности, к которой должен причалить "Арго « символизма. Возвращаюсь из Нижнего, опустив забрало: лозунг "теургия» спрятан в карман; из кармана вынут лозунг: "Кант". В Москве же явившийся впервые Вячеслав Иванов плавает в стихии кружков, все примиряет, все объясняет в тысячегранном, но пустом приятии своего синкретизма; ему — верят: это вот — символист настоящий; я — устарел, сморщился в переплете из... Канта. Через два года я написал, вспоминая весну 1904 года: "Многим из нас принадлежит незавидная участь превратить грезы о мистерии в козловак". Я чуть не сошел с ума от узнания, что опыт, соединивший нас в попытке конкретизировать его, разбит; а меня упрекали в неверности; иные аргонавты хотели слащаво длить аргонавтизм; его не было для меня в опытном узнании, что нет общей опытной базы в Московском коллективе; я имел опыт другого рода: выстраданное знание о том, как перерождается социальный ритм в общественном коллективе, если его преждевременно опустить из духовной сферы в сферу душевности, где он — вихрь хаоса и астральная духота.

Карточка с цитатой

Выделите строки в стихотворении или возьмите начало текста.

Фон карточки

Найдите свои строки

Введите имя, название или несколько слов из стихотворения.

Часто ищут

Сергей Есенин Александр Блок Александр Пушкин Федор Тютчев
Личная библиотека

Сохранённое

Новая полка

Стихотворения

Закладки и полки хранятся в этом браузере.

Оформление сайта

Выберите фон. Настройка сохранится в этом браузере.

Спокойные

Пейзажи