Андрей Белый

Почему я стал символистом. Раздел 16

Текст
До чего символична жизнь! В 1915 году в Дорнахе я видел во сне пожар "Гетеанума"; самое неприятное в этом сне: пожар был — не без меня; несколько позднее передавалось в обществе, будто доктор сказал, что "Гетеанум ", постояв лет 70, сгорит; не знаю, насколько "россказни" соответствовали действительности; в 1922 году (весной, летом, осенью), размышляя об ужасе, стрясшимся надо мною, ловил я на мысли себя: "Гетеанум", ставший кумиром, раздавил души многих строителей; угрожающе срывалось с души: "Не сотвори себе кумира". И опять проносился в душе пожар "Гетеанума"; и душа как бы говорила: "Если б этой жертвою вернулся к нам Дух жизни, то..." Далее я не мыслил. А 31 декабря 1922 года он загорелся; и горел 1 января 1923 года. Таки сгорел! В минуты пожара я был в Сарове (под Берлином) у Горького; мы сидели в бумажных колпаках (немецкий обычай) и благодушно беседовали; комната была увешана цветною бумагой; вдруг — все вспыхнуло: огонь объял комнату; бумага, сгорев, не подожгла ничего; странно-веселый вспых соответствовал какому-то душевному вспыху; мелькнуло какое-то будущее (в то время "Гетеанум" пылал); я вернулся 3 января в Берлин; и там узнал о пожаре. С "Гетеанумом" сгорел принцип "эсотерической общественности", общество было трупом; мне было ясно: Штейнер — нужен; антропософия — нужна; "Общество" — нет. И как знак этой моей мысли мне было узнание о закрытии властью "Русского Антропософского о-ва"; стало и грустно, и... радостно; в России "А. о." не должно быть; судьбы антропософии здесь — иные; антропософия должна оросить людей, как влага сухую почву; и не остаться на поверхности, как "Общество", или кличка, или даже, может быть, слово; питающая землю влага не видна на поверхности земли: она — сама сырая земля; земля, орошенная, произрастает: зеленью и цветами. Антропософия в России, или новая культура жизни (тогда зачем бляха с аляповатым штампом "антропософ"), или — ничто. Хорошо, что нет в России ни членов, ни "Общества". Немного осталось сказать: отмечу несколько фактов. Уезжая из России в 1921 году (в октябре), я стал предметом "фетирований", меня озадачивших; для "фетирования" не было никаких предлогов: ни юбилея, ни — какого-либо поступка моего; поскольку в проводах меня выражалась сердечность и доброе отношение ко мне, я был глубоко тронут; меня провожали речами на публичном собрании "В. ф. а.", где дрогнуло сердце от слов какого-то мне не известного юноши ("вольфильца"): "Белый, когда вам станет страшно на Западе, вспомните, что мы, в России, всегда с вами, вас любим; и вам станет легче". Слова юноши оказались пророческими; через 2 месяца панический ужас стал охватывать меня; и я вспоминал слова, что меня дома любят; в Берлине — никто меня не любил: ни антропософы, ни эмигранты; злословили о моих несчастьях, радовались, что западные антропософы — свиньи, а Андрей Белый, хи-хи, — интересно! Но и этот интерес был непродолжителен; скоро я стал просто "бывшим". Меня провожал и тесный кружок "Вольфилы"; в Москве мне устроили в "Союзе писателей" форменный юбилей с профессорскими речами о моих "крупных" заслугах; устроили собрание (интимное) от организаций, в которых я работал в Москве; хорошие, теплые слова я услышал и от пролетарских писателей. Я и не подозревал, что в этом импровизированном юбилее были похороны, потому что в день 25-летия со дня выхода первой книги (в 27-м году) несколько друзей боялись собраться, чтобы собрание не носило оттенка общественного, ибо в месте "общественность" и "Андрей Белый" стоял только безвестный могильный крест. Я вернулся в свою "могилу" в 1923 году, в октябре: в "могилу", в которую меня уложил Троцкий, за ним последователи Троцкого, за ними все критики и все "истинно живые" писатели; даже "фетировавшие" меня в 1921 году странно обходили меня,опустив глаза; "крупные" заслуги мои оказались настолько препятствием к общению со мною, что самое появление мое в общественных местах напоминало скандал, ибо "трупы" не появляются, но гниют. Я был "живой труп "; "В. ф. а. " — закрыта; "А. о." — закрыто; журналы — закрыты для меня; издательства закрыты для меня; был момент, когда мелькнула странная картина меня, стоящего на Арбате...с протянутой рукою: "Подайте бывшему писателю". Так — не случилось. Весь сыр-бор оттого, что я — "антропософ". И тут вспомнилась мне другая картина — в Берлине, когда "русский писатель, имеющий крупные заслуги, по уверению некоторых русских критиков, но приемлющий революцию" — оглядывался с таким точно выражением, с каким оглядывался "антропософ" в "С. С. С. Р.". Но как я молчал на Западе о специальных трудностях быть "русским антропософом" в России, так же молчал я теперь перед бывшими членами русского "А. о." о подлинных причинах моего обморока на Западе; молчал до 1928 года, до этого моего "взгляда и нечто". В этом молчании сказался мне исконно ведомый лейтмотив моей судьбы. Уйдя из Москвы, я два года просидел на замоскворецком заводе, служившем мне скорее одром болезни, которую медленно я преодолевал; а с 25 года переселился в Кучино, место всяческого выздоровления: оздоровления физического, морального, душевно-духовного, оздоровления интересов и чтения; помимо других работ здесь я набросал черновой эскиз недоработанной книги "История становления самопознающей души" (я его доработаю, когда жизнь позволит); эта книга — студенческий семинарий над несколькими мыслями Рудольфа Штейнера, взятыми в разрезе моей мысли, куда мысли о символизме, конечно, вошли; здесь, в Кучине, я записывал сырье моих воспоминаний о личности покойного Рудольфа Штейнера (жизнь не позволяет их доработать); но ни в книге, ни в "воспоминаниях" нет следа о лично перенесенном мной в "Обществе". Лишь после слов любви к Штейнеру и глав о том, что я не переставал быть антропософом, я позволил себе закрепить и эти воспоминания, исходя из мысли, что говорить о свете там, где есть и тень, — все же: ложь; и говорить восторженно о других, постоянно преумаляя себя, может быть, полезно как упражнение в смирении, но не всегда полезно для правды. Почему до этих заметок я молчал о многом? Я хотел, чтобы в годах молчания отстоялась правда, отделяясь как от субъективного, слишком субъективного, так и от объективного, слишком объективного; мое слишком субъективное — крик от боли: и оттого — стиснуты зубы; мое слишком объективное — впадение в трафарет антропософского благополучия в разговорах о западном обществе и об антропософах из боязни, что острая боль вырвет слишком жаркие, головокружительные слова. Надо говорить правду, прослеживая ее в ее индивидуальном восстании (ни "объективно", ни "субъективно"), а это — трудно; этого не умею я еще и сейчас. Но я учусь этому. Еще замечания о себе, слишком себе, в эпоху моей жизни среди друзей в 1923 — 1925 годах. В эти годы я отчаянно взвинчивал себя на стиль бодрости с другими, не ощущая в себе этой бодрости; я не хотел своими "горями" гасить свет в других; и так уже слишком часто мы — "гасильники"; и наконец: чаще всего встречаешься ни с абсолютно чужими, ни с абсолютно "своими" (с теми и с другими легче); встречаешься со средними, держась в среднем; а это среднее — самое ужасное, непроизвольное "мимикри"; мое среднее указанных лет — ужасно форсированная бодрость от ужасной выкачанности сил; ведь антропософский зажим рта о себе — длинная вереница лет при отчаянной всяческой работе, в круг которой годы входило задание: бодрить других. В 1923 — 1925 годах мне было душно не раз — именно с теми из антропософов, с которыми у меня — "средние" отношения; да и кроме того: иные из "средних" друзей оказывают мне странное, порой тяготящее меня внимание, рассматривая "Бориса Николаевича" как аппарат, выкидывающий слова, книги, лекции, курсы... в пустоту молчания, между тем как "Борис Николаевич", идя к людям, ищет не аудитории, а сердечной, конкретной, социальной связи и, не видя в ответ на биение своего сердца никакого биения, уже механически начинает сотрясением воздуха (прямо скажу, — из "отчаяния") наполнять вокруг него растущую пустоту с этим его постоянно удручающим "ни да, ни нет " — на мысли, чувства, волнения. Я ушел в Кучино прочистить свою душу, заштампованную, как паспортная книжка, проездными визами всех коллективов, с которыми я работал; каждая виза — штамп той или иной горечи, того или иного непонимания. Трудно работать из непонимания в непонимание; непонимание росло во мне: непониманием других меня; но в этом непонимании медленно вызрело мое понимание "Общества" как такового (всякого!); оно и есть — "непонимание" само; оно — до такой степени мне стало понятным в своей непонятности, что я вижу: люди, живущие, главным образом, "общественной жизнью", часто самое непонимание себя и других возводят в канон этого непонимания; в них уже нет не только представлений о том, что есть подлинный социальный ритм, но и нет подозрений, что "нечто такое" может существовать в мире; и — потому: они проваливают всякую возможность социальной "мистерии", если они волят ее; они проваливают самый социальный вопрос, строя пародию на него в "общем обществе"; в нем же проваливают свои мысли, чувства и импульсы. Все фальшиво, насквозь фальшиво — там, где начинает действовать принцип "общества"; потому что принцип "общих" понятий, которые "частны" в их методологической структуре, т.е. партийны; партийный человек есть дробь человека, иль — антропоид, аптекарский фабрикат из разных вытяжек человека (мозгового фосфора, семянных желез и т.д.). Только в раскрепощающем ритме, в вольном ветре освобождения, в робком намеке — "ассоциация" — встает недостигнутый горизонт новой "общинной" жизни, которого в "обществе" нет и быть не может. Слово "община" беру я как знак, символ, а не в его корневом и ужасном смысле ("общ."); "общее " в живой социальной организации, никому не принадлежа, — бежит, струится, сливается, и вновь разбивается, ни мгновения не оставаясь равным себе; "общее" моей общины — никогда не "обще", но социал-индивидуально; так о нем говорят символы апостола Павла, эмблемы Штейнера, знаки высших математических дисциплин: язык математики, теории знания, искусства, символов религии, биение подлинного социального ритма никогда не говорят о таком "общем", которое появляется, искажая эмблемы, как скоро начинает действовать в нас наш склероз: склероз "общественности" с его звездой — Государством. Сколько раз это было сказано; но все сказанное "обществом" распято: во веки веков. Даже я, относительно свободный, упал в обморок, когда увидел, до какой степени я жил в "обществе". "Храм" этого общества был сожжен в моей душе приблизительно в эпоху пожара "Гетеанума"; железобетонная мемория стоит на этом месте: "Memento mori!" А знак "Гетеанума" я приподнял над душой моей в октябре 1913 года после курса Штейнера "Пятое Евангелие". Храм души моей стоял на норвежских высотах; и увиделся ясно в местах перевала горного хребта, у ледников, откуда впоследствии взят камень для куполов сгоревшего храма; даже так взятый камень не смог быть куполом, потому что камень — подножие, и нельзя себя под ним хоронить; купол один — небо. А я... Я — пошел в Дорнах: себя завалить камнем; камень склепа, или молчание моих лет о том, что угнетало меня (1916 — 1921 годов), все равно стал криком, но... криком "бунта"; и... камень упал. В 1913 году я известил письмом Штейнера о принятом решении; и о новом решении моем 1921 года Штейнер был извещен письмом; он — молчал: и в 1913 году, и в 1921 году; об "этом" мы не говорили; но мы оба знали об "этом". Мы говорили много: до, во время и после (уже в 1923 году); стало быть, не вопрос о камне был главный вопрос; не он соединил меня с Доктором. Запах духов, смешанный с разложением, — ложный "донкихотизм", крест и терн, но без роз и зорь Духа; я видел в других, принявших путь, ужасное перерождение в них так повеленной жертвы; жертва — была не принята; и эти другие (я — знаю их) душевно окаменели: от так понятой их жертвы; она была — в пустоту. Жертва была — представлением о жертве в неправильной медитации; и отсюда — рост сырого подземелья: запах плесени, черви, — механизация коллектива, или — установка гигантской душечерпательной машины, проводящей душевную жизнь в "общий", но от всего закупоренный бак. При этой неправильной системе себя связания с механизмом "Общества" менее активные, менее умные, менее горячие не только не рискуют, но даже теплеют "чуть-чуть" за счет жарких и умных; а те — разрываются, откуда картина бесплодных бунтов, катастроф, до... героических смертей. Героически сгорели: София Штинде, Христиан Моргенштерн, и пусто бунтовали: Эллис, Поольман, Энглерт, Геш, Шпренгель, Минцлова, — сколькие? А "бак" — молчал; и сияющее благополучие осеняло средних и теплых. "О, если бы ты был холоден или горяч" (Откровение). Мой "запах трупа" — узнание всей бесплодицы моих 9-летних горений в "Обществе"; но как, зная "Общество", я мог гореть? Меня подвела иезуитская фальшь: "эсотерическая общественность"! Я отдал жизнь письмом 1913 года; мне подарили — "вахтера"; я отдал силы в работе эпохи 1916 — 1921 годов, мне подарили — "большевика" и "предателя" (клевета о романе "Доктор Доннер"); я сказал: "Возьмите всего меня"; мне ответили: "Мало, давай и жену свою". Отдал — сказали: "Иди на все четыре стороны; ты отдал все и больше не нужен нам". О моих медитативных работах раз выразился Штейнер: "Ваши интуиции совершенно верны" ("интуиции" об ангельских иерархиях, включая... Престолов); и тем не менее я со всеми этими "интуициями" шел в герметически закупоренный бак: они были в "Обществе" не реальны; реальна в "Обществе" была работа "вахтера". И "интуиции" — сгорели: я никогда не вспоминал о них с 1915 года. Для кого? И для чего? Громадный купол стоял; новый "синтез" готовился; и потому, что он был "синтезом", он не стал "символом". Синтез заговорил многоустыми "Рэднерами" в многочисленных городах Германии: и богато, и пышно! Но — "Символы не говорят: они молча кивают". Ничто не "кивнуло" мне. "Кивнул" — Рудольф Штейнер. Но — при чем... "Общество"? Говорю образами и притчами, потому что не все еще печати сняты мной с еще опечатанной мудрости; еще намек — не прогляден; и не все трупные пелены сброшены с выходящего из гроба.

Карточка с цитатой

Выделите строки в стихотворении или возьмите начало текста.

Фон карточки

Найдите свои строки

Введите имя, название или несколько слов из стихотворения.

Часто ищут

Сергей Есенин Александр Блок Александр Пушкин Федор Тютчев
Личная библиотека

Сохранённое

Новая полка

Стихотворения

Закладки и полки хранятся в этом браузере.

Оформление сайта

Выберите фон. Настройка сохранится в этом браузере.

Спокойные

Пейзажи