Андрей Белый

Почему я стал символистом. Раздел 18

Текст
Тот мировоззрительный строй, который искал я некогда уплотнить и в систему, не имел ничего общего с обычным пониманием символизма 1) у русской публики, разумеющей под символизмом ей самой неясный "модернизм", 2) у французских символистов, ратовавших за школочку, 3) у ряда мыслителей, подставлявших сюда лишь рационалистический синтетизм, отчего "гегелианство" вылуплялось опять и опять со всеми ветхими ошибками, имеющими место. Эти свои коррективы к неправильному пониманию символизма 1) как мистики, 2) как эмпиризма, 3) как синтетизма, 4) как эмблематизма (рационализма) я всю жизнь выговаривал с достаточной внятностью, натыкавшейся на косность укоренившихся привычек понимать в мысли слова, только слова, да еще в их неправильном терминологическом взятии; даже Штейнер в полемике с рационализмом бросался фразами вроде: "Только символ, а не действительность". Помнится: раз после одной из таких фраз я вскричал на всю аудиторию, что я никогда не понимал понятия "символа" так и что в России всякий газетчик освоился с истиной, что символ — не аллегория; меня дергали за рукав (разумеется, — русские "друзья"), не понимавшие, что этим вскриком, бросаемым Штейнеру, я защищал принцип жизни своей по весьма и весьма веским мотивам; добрая немецкая дама (графиня Калькрейт), сидевшая рядом, сказала "друзьям": "Оставьте, это у него от погоды: упал барометр". А мадам Штейнер дней через десять сказала мне: "Вы — не поняли доктора; он говорил о другом символизме". Но символизм один; и о нем-то я ратовал... под Штейнером, против Штейнера, разумеется, понимая, что это ратование лишь вопрос терминологии, по-моему, неправильной; в существе дела не было расхождения между моим "символом" и познавательным актом теории знания Штейнера, рождающим впервые действительность; мой "символ" и означал: действительность еще не данную, но загаданную в реализации истинного и должного познавательного акта, а не тех схем о нем, в которых для рационализма оканчивается познание; между тем как с их конструкции оно только начинается; отсылаю к великолепным разьяснениям Штейнера в его книге: "Основные линии теории знания Гете". Что действительность нами творится в деятельностях творческого познания, а не подается на мировом блюде, было мне прекрасно известно до книг Штейнера; в "Эмблематике смысла" эту действительность называю я деятельностью ("вирклихкайт" от "виркен"). "Тут возвращаемся мы к деятельности, к этому символическому единству...; самый процесс пробуждения от сна... и есть действительность; то, что творит наши сны, называем мы ценностью; но эта ценность — символ; то, что творится в снах, называем мы действительностями" ("Эмблематика смысла", стр. 71). Доказав сперва, что "данная" действительность не действительность, я перехожу к имагинативным действительностям ("символизациям"в терминах моих), как все еще снам, но более близким к пробуду, чем сны "данности"; здесь — ступенчатость в лестнице совлечения с себя снов: "Каждая новая ступень есть символизация" (там же); "Если мы ниже этой ступени, она — зов... к дальнему, если мы достигли ее, она — действительность; если мы ее превзошли, она кажется мертвой природой" (там же). Так я писал в 1909 году; что переменилось во мне, когда я стал антропософом? Ничто. Но в "Эмблематике" я взываю к высшей действительности, а не к имагинативной только; и эта "действительность" в терминах антропософии — стоящие за имагинацией инспирация и интуиция; их-то, не разглядывая по существу, в данном месте "Эмблематики" и называю я корнем построения самих действительностей (символизаций); и этот корень — деятельность в разглядах "Эмблематики": "Возвращаясь к деятельности, мы узнаем ту самую действительность, от которой когда-то уплыли" (там же). Это "когда-то уплыли" — значит: когда-то божественность нашего "Я" отделилась от божества; а потом и пала. Моя деятельность — сфера инспиративных и интуитивных миров: "Она сама — живой образ, неразложимый в терминах; но мы мыслим в терминах; и потому-то наши слова о деятельности — только символ" (там же). И я употребляю слова "только символ" до Штейнера: в бытность свою символистом и только символистом; но выражение "только символ" вскрыто в конце "Эмблематики" перечислением градации символизмов ("символизаций"), лежащих в Символе, как знаке абсолютного предела; но сфера та в терминах Штейнера вскроется в конце седьмой вселенной; мы же — в четвертой, где и Символ дан: только в символизациях. С моей точки зрения,и до-антропософской, и антропософской, само духовное знание — "только символ", или — символизация небольшого отрезка будущего пути нас всех: от Земли к Вулкану; мой вскрик под Штейнером означал методическую поправку — к Штейнеру же; я хотел ею сказать: "Да и вы сами — только о символе в моем смысле; я же под символом никогда не разумел "общих" понятий рационализма, в их гетерогенном употреблении в качестве аллегорий". Действительность моего поправочного вскрика относилась 1) к опасностям понимания антропософии вне символизма, 2) к соседям — "друзьям ", в эти годы держащим меня в покаянном настроении относительно моего якобы былого символизма, грехи которого мне-де надо отмаливать. Разумеется, никто ничего не понял: ни оскорбленные "дерзостью" моего поправочного крика друзья, ни добрая графиня Калькрейт, отнесшая вскрик к барометру, ни мадам Штейнер, поднесшая мне фикцию успокоения (Штейнер-де говорил о другом символизме); и, разумеется, сам Штейнер не только не обиделся, но, думается, симпатично отнесся (он хорошо меня знал в "покрике"); и он знал, что "вскрик" не имеет никакого отношения к коренному расхождению с ним. Мой вскрик 1915 года имел другое значение: предупреждение, как бы кто-нибудь не вскричал от нажима на него рационализмом антропософии (т.е. вне символизма); и этим кто-нибудь оказался опять-таки — я: в 1922 году, когда "перманентно давился заглотанной тряпкой — грязной и пыльной". Эта грязная и пыльная тряпка — антропософский рационализм: тут уж приходится вскрикнуть: "Дайте хотя бы "только символ" вместо пылей этой тряпки! Я, символист, и я, антропософ, — не был двумя "Я", но — "Я"; "антропософ" сделал выводы из до-антропософской позиции; повод — ХХХIII курс, читая который Штейнер с особой подчеркнутой значительностью глядел на меня как бы жестом своим через головы слушавших мне именно его подавая: я так и принял его — из рук в руки: для вывода; вывод — книга "Штейнер и Гете". Все это считаю нужным сказать, — вот почему: — в проблеме жизни я изучал градацию социальных и мировоззрительных крахов; не люди проваливались (они были ценнее и лучше собственных "мировоззрений", их облекавших в рога, бычьи морды и прочие маски); маски надетые — предрассудки; пока они — удел личности, они безобразят личность, а не индивидуальное "Я"; но в социальном сплетении, в обществе, рост предрассудков — невероятен; в нем каждый, отдельно взятый, надетый лишь маской на "я", вплетает уже весь Индивидуум; общественные коллективы суть коллективы равнения всех предрассудков в единую линию ужасной чудовищности; коллективы, в таком равнении взятые, — кладбище ценностей; оформление из личной платформы становится, так сказать, железнодорожной платформой, поставленной на неизбежные рельсы; а "я", сидящее посредине платформы, становится пассивно увозимою кладью в места, куда... "Макар телят не гонял". Трагедия людей внутри коллективов: разъезд платформ или разрыв ценных "индивидуальных" связей по воле "платформы". "Хотел бы дружить, да... платформа увозит". Или же: не разъезд платформ, а — железнодорожная катастрофа с уже не расхождением, а с ударами друг друга: порой... до смерти. Разъезд "платформ" — неволен; в случае стояния платформ рядом меж ними развивается общественность: в росте химических процессов и с выделением... вони. На протяжении 30 лет я имел пышный опыт зрелища разложения утопий и коллективов; коллективы менялись, а причины разложения оставались теми же. Напоминаю себе, что действительность разрыва отношений с рядом любимых (и где-то еще любящих) друзей — не действительность охлаждения потенций связи от "я" к "я", а — криво растущая и слепо несущая "я" платформа; таковы мои действительные охлаждения: с Мережковскими, Блоком, с С. М. Соловьевым, с Рачинским, с Бердяевым, с Морозовой, с А. А. Тургеневой, с Эллисом, со сколькими еще! Платформа, слепо растущая вопреки индивидуальному "я ", протянутому дружески к индивидуальному "Я", перерастала рост отношений от "Я" к "Я"; и — неизбежные: железнодорожный разъезд, железнодорожная катастрофа. Железность — карма "общества"; но "общество" само — карма: дурная карма; и мы изживаем ее в форме теперь уже мирового кризиса. Напоминаю: "общественное мнение" назвал раз Штейнер — паразитирующими в нас личинками "злых", т.е. отставших, духовных иерархий. Одно время хотел я воскликнуть, что волю "интер-индивидуал", если "интер-социал" так плох в нас; но социал и индивидуал — то же самое: он — социал-индивидуал; вся суть в "интер ", ужасно понятном; это "интер" — между-лежащее: не соединяющее, а мешающее соединению, оно лишь сополагает, нумерирует в дурной бесконечности линейных точек, не слагающих жеста фигуры; оно — синтез ("сюнтитэми" — сополагаю), а не "символ". И тут я возвращаюсь к воспоминанью себя, когда мне было 16 лет и я захотел "символизма"; а это значило: захотел социальности, любви соединяющей, любви-мудрости, не любви абстрактной или только... половой. Это-то чувство привело меня в 1897 году к шопенгауэровской проблеме — к освобождению от полового чувства и от пустой, метафизической, социальности: все-объятия, не умеющего обнять — никого. И тут же таимая стесненность, что Соловьевы не понимают меня; так, от первого непонимания к последнему — длинная линия лет: 1897—1928. И усилия мои внести корректив с "символизмом ", принимаемые за брюзжание (чего суетится!); и я понимаю людей: то, с чем я приставал, казалось невесомым; но все весомое движется по линиям невесомых сил; этого конкретно не хотят знать даже "оккультисты", поступающие с "оккультизмом" так, как если бы он был тысячепудовой гирей; а все — в "чуть-чуть" — черта, отделяющая дела бездарные от дел гениальных (опять истина, принятая на кончике языка, то есть — не принятая). Мой "символизм" и был словами о "чуть-чуть". Проблему "чуть-чуть" всю жизнь ставил Штейнер: и принципиально, и реально; принципиально: антропософии нет в антропософских "истинах", а только между ними, в мгновенных искрах сочетаний, контекста, фигур; реально: все книги Штейнера полны ретушами оговорок, ведущих к "чуть-чуть" упущениям в прочтении текста; чуть-чуть; но отбор текста в каждом из нас по-своему приводил к чуть-чуть упущениям — в упущенье "чуть-чуть"; ретушей, маленьких оговорок, ступающих глубинными шагами, но несущими пожары и взрывы заторов текста; и пожар "Гетеанума" от "чуть-чуть" упущения; и "гигантище" социального заблуждения — гигантская неверность в культурном курсе, отложенном на периферии социальной окружности, — от угловой ошибки намерения в центре, равной какой-нибудь сотой градуса; вот где корень роста предрассудков: не взятое на учет "чуть-чуть", проваливающее гениальный замысел в бездарицу выполнения. В медном пятаке сжата сила, способная прогнать поезд по экватору четыре раза (междуатомная теплота); и такая же сжатая сила в невытравленном предрассудке; он имеет способность социально выявиться в объеме, равном шару, построенному на линии, равной в длине четырем экваторам, если он равен пятаку по сравнению со всей землей (правдой); и тогда правда земли будет положена в склепище, отделяющее ее от неба; западные антропософы по отношению вот к такому "чуть-чуть" слепы до... артистического совершенства при всей подчас тонкости, подчас умности их рассудочных выложений. И оттого 99% истин Штейнера минус "чуть-чуть" в их статьях, в их общественности выращивают палеонтологический музей монстров: "истин". Я бы мог приводить их сотнями. Беру лишь пример случайный, для модели: Рудольф Штейнер в молодости боролся с квантитатизмом механической теории тепла — в эпоху, когда она являлась еще господствующей в общей физике (девяностые годы); и след этой борьбы, прекрасный, лежит в работах над методикой Гете в тезисе: квантитас минус квалитас — примысл, а не действительность; правильно! Но: с той поры прошло сорок лет; господствовавшая теория сдана в архив; 30 лет физика преодолевала ее вместе... с доктором Штейнером; квантитативный атом стал фикцией; такого атома нет; нет связи атомизма с механизмом; и эта мысль стала рядовой мыслью у ученых вроде Пуанкаре, еще много лет назад разоблачавшего ошибки механического атомизма, ибо атом и во время Пуанкаре, и после него становился комплексом качеств, соединенных с количествами в своеродном качественно-количественном образе-модели, скорей имагинации, чем понятия, но имагинации, проверяющей опыт и предсказывающей явления; от моделей Томсона и Резерфорда к модели Бора развивалась эта имагинация, по существу символическая, на что указывает узаконение слова модель, переживаемая образом вселенной. Против эмблемы "качественная количественность" (т.е. не механическая) не протестовал Штейнер: в ней растворялся квантитатизм с его поздней фазой (теорией кванта физика Планка, которого так ценил Штейнер). А вот доктор Колиско в чуть ли не талантливой статье (талантливой без "чуть-чуть"), с видимой убедительностью расстрелявши квантитатизм, предлагает на этом основании устранить атом, атомный вес, молекулярный вес и другие предрассудки химии, строя химию, свободную от предрассудков; как может такая химия строиться, раз автор строит ее из наукою упраздненного предрассудка, что "атомизм" и "механика" спаяны, что Атом — дедукция механических основоположений; предрассудок этот — вопреки реальности данных и новой химии, и новой физики, о которых просто преступно молчит Колиско (ему невыгодно упомянуть новейшие работы и выгодно кричать о преодоленной теории); разумеется: свободная от гипотез химия Колиско — выявляет громадный предрассудок, в крупном шаге назад всей химии, если бы она приняла им не вскрытое, не нужное, только схоластическое понятие: "вес соединения"; а он этим открытым "весом" дерзает ретушировать тонкую структуру формул, здесь уподобляясь художнику, пишущему малярной кистью, к моему стыду перед химиками: за антропософию. Вникая в природу предрассудка, я ясно вижу: предрассудок — в рассудочной дедукции из тезиса Штейнера, что "качества нам даны вместе с количествами"; весь сложный материал цитат Штейнера правильно привлечен Колиско, но без... ретуши, "чуть-чуть". Ретушь — всего в одном слове Штейнера: качества и количества вместе даны... в "восприятии", а не в условном приеме количественных вычислений; вычисления менять нечего; надо изменить восприятие текста Штейнера: взять лозунг "плюс" одно слово ("в восприятии"), а не "минус" его; и так, взяв, вспомнить, что чистое "восприятие" в духе гносеологии Штейнера первее: 1) представления, 2) чувственного представления, 3) чувственности (раздражений); стало быть, взять "в восприятии" значит: 1) взять в чувственном восприятии (что и силится сделать Колиско), 2) взять в представлении, но сверхчувственном (чего Колиско не силится сделать), т.е. в имагинации, 3) взять в непредставимом, сверхчувственном восприятии (чего опять-таки Колиско не сделал), т.е. в инспирации. Лишь в инспирации, в духовном мире, качества и количества правильно соединены в индивидуум комплекса; но там нечего оперировать с качеством и количеством; там мы имеем дело с духовным существом, говорить о котором так, как говорил Колиско, 1) бездарно, 2) ненаучно, 3) не антропософски. Колиско не преодолел стадии рационализма, не взял качество и количество в символизме, хотя бы имагинативного восприятия (а Бор уже взял!); зачем же он топит антропософию в палеонтологического монстра? И я в 1915 году, изучая этот лозунг, приводил его в книге "Гете и Штейнер"; но я взял на учет "символизм" в его стадии многообразия здесь допустимых эмблематизаций. Табличку из семи мироощущений, взятых в градации семи ступеней (7 х 7 = 49), я приложил к книге, предварительно положив ее перед Штейнером и с час ему объясняя принцип эмблематизаций; он не только апробировал принцип, но, взяв карандашик, им сделал ретушь к схеме возможного многообразия научного эмблематизма. Я говорю об этой таблице лишь потому, что она-то и есть база, с которой я расстреливаю предрассудок Колиско. Вот схема таблицы. Если брать природу мира в знаке гностического мироощущения, то низшей стадией такого взятия является плюрализм; следующей, второй — дуализм; в третьей лежат рассуждения о природе "универсалий" ( тема средневековья); в четвертой эта тема разрешима в символизме как теории (и здесь карандашик Штейнера мне вписал "человек", ну да: "человек" — символ высшего); в этих четырех стадиях дана и схема отношения к ХХХIII курсу, где плюрализм — 12 мировоззрений, дуализм — они же в мироощущении (рационалистический гностицизм, реалистический гностицизм и т.д.), монизм — в тонизме, а символизм — в антропософизме; в пятой сфере лишь выступает проблема существования (в ином мироощущенье со-деятельность, как действительность); в шестой — проблема сущего; в седьмой сфере стояло пустое место: здесь карандашик Штейнера вписал мне слово "Сущность". Если же брать природу мира в логизме, то семь мироощутительных этапов воззрений эмблематических таковы: 1) понятие рассудка, 2) разума, 3) метода как эмблемы, 4) эмблема, 5) диалектика, 6) логика собственно, 7) логос. В волюнтаризме эти этапы: 1) данное, 2) явление, 3) конструкция, 4) идеология, 5) идеация, 6) идеал; в эмпиризме: 1) описание, 2) классификация, 3) система, 4) синтез, 5) творчество, 6) созерцание, 7) теория ("теория" сама здесь "град", "Новый Иерусалим"); в мистицизме имеем: 1) раздражение, 2) впечатление, 3) восприятие, 4) переживание, 5) имагинация, 6) инспирация, 7) интуиция ("восприятие" здесь взято в его представляемой оформленности как неразложимого организма); в трансцендентализме: 1) механизм, 2) ставшее (формализм), 3) становление, 4) действие, 5) содействие, 6) духовное братство (как "действительность"), 7) Дух; в оккультизме: 1) элемент, 2) комплекс, 3) организм, 4) индивидуум, 5) иерархия, 6) таинство, 7) прототип. Нетрудно видеть, что сфера "элемента", понятого как "механизм", есть сфера "количества" в своеродном "оккультном" трансцендентализме, каким является механический атомизм, преодоленный в науке; а сфера "качеств" есть сфера комплексов впечатлений, как чего-то ставшего; а их надо брать в становлении; ими являются: восприятия организма, зависящие от переживания действующего индивидуума. В этом, четвертом снизу, ряду в гностической трансплантации индивидуум, переживаемый в действиях построения символизаций и эмблем, есть символ; здесь и свободная от гипотез химия Колиско — символ иного, в колбу не опускаемого и в вычислениях и в расчетах не содержащегося никак. Такова справка в духе критического рассмотра эмблем, вытекающая из позиции моего антропософского символизма, изложенного Штейнеру (оттого и таблица эмблем попала в книгу "Гете и Штейнер"). Если бы Колиско в духе ее продумал свою "свободную от гипотез", но не свободную от предрассудков химию, он устыдился бы ее напечатать и не конфузил бы меня перед "профессорами". Не конфузила бы меня и Врэде, предлагающая заменить эвритмией трубу телескопа, чтобы предсказывать солнечные затмения не от вычислений, а от "танцев". Я подробно указываю на один из сотен примеров, во что вырождается антропософия, если мы упустим "чуть-чуть" моего символизма в ней. Так, упустив перспективу, себя уплощают, входя в 2 измерения и там становясь не антропософами, а жалкими тенями, пассивно влекомыми туда, куда влечет "господин"; "господин" — биологическая особь, себя не выговорившая в символизме, и "господин" шагает в места, куда антропософский Макар не загнал бы телят. "Телята" — внимающая Колиско... "паства".

Карточка с цитатой

Выделите строки в стихотворении или возьмите начало текста.

Фон карточки

Найдите свои строки

Введите имя, название или несколько слов из стихотворения.

Часто ищут

Сергей Есенин Александр Блок Александр Пушкин Федор Тютчев
Личная библиотека

Сохранённое

Новая полка

Стихотворения

Закладки и полки хранятся в этом браузере.

Оформление сайта

Выберите фон. Настройка сохранится в этом браузере.

Спокойные

Пейзажи